Дверь на двушку

«Как почему? Да потому, что ей сейчас плохо! В душе у нее огромная пустота от эльба, которая ничем еще не заполнилась. Человек должен разговаривать. Он проговаривает свою боль, она от него отделяется и – фьють! – на помойку!» – отвечала ей другая часть, менее капризная.

Внезапно, где-то посреди всех этих мыслей, взгляд Афанасия упал на железную коробочку, которая, поблескивая, глядела на него с полки. Когда-то это была коробочка от согревающей спортивной мази, но ныне краска давно содралась, и теперь про мазь помнил только Афанасий, чей мозг хорошо запоминал различные, не имеющие никакого практического смысла детали.

Афанасий открыл крышку коробочки ногтем и увидел внутри семечко лимона. С одного края оно было раздувшееся от соков и сил, а с другого – тонкое, хилое, не до конца сформировавшееся. Афанасий вспомнил, что это семечко когда-то дала ему Яра. Яре же передал его Меркурий Сергеич со словами «Когда тебе будет. Паршиво. Просто дохни. На него!».

Тут Афанасия настигла волна грусти, подкатившая со стороны Москвы. Это тосковала Гуля. Выеденный личинкой провал души сосал ее своей пустотой. Афанасий торопливо закрыл коробочку, сунул ее в карман и встал.

– Пришло твое время! – сообщил он коробочке.

И Афанасий решил взять такси. Самый простой вариант был сделать это из Копытово, где несколько желтых машин всегда стояло на центральной площади. И вот он пошел к Копытово, сжимая в кармане круглую железную коробочку.

Он шел по полю. Быстро темнело. Дул резкий холодный ветер. Ему казалось, что мир вокруг съежившийся, узкий, тесный, холодный, что просматривается он только до ближайшего леса, который сливается с горизонтом и как бы не до конца существует.

Афанасия сосала тоска, которую он разделял с Гулей. Непривычная ему тоска, потому что он был человеком бодрым, хотя и легкомысленным. Он думал о том, что если бы весь мир стал таким, как это вечернее, темное поле с воющим ветром, то его сил – сил всей человеческой жизни – хватило бы лишь на то, чтобы найти какую-нибудь девушку и продолжить род человеческий. И все. Никаких свершений, никаких поступков. Даже мысли съеживались, мельчали, замерзали на ветру.

Быть может, его согревала бы надежда, что далекие его потомки вырвутся из этого холода и мрака. И он стал думать о праотце Адаме. Тот был мудр, силен, говорил с животными и птицами на их языке (а это совсем не то, что бессмысленно лаять и мяукать, передразнивая кошек и собачек), слышал голоса ангелов и прожил 930 лет.