Наваждение Монгола

С силой отталкиваю его и кричу сквозь слезы:

– Я убежала в этот проклятый клуб, чтобы стать грязной, чтобы лишиться того, что так было важно для Айдарова! Я просто сломалась. Поняла, что не смогу лечь с этим боровом в постель, что умру, и решилась убежать. Я хотела стать женщиной с любым мало-мальски симпатичным парнем. Тогда Мурат бы на мне не женился. Вот почему я сбежала, Гун!

Вскидывает покалеченную бровь нагло и надменно.

– Человек способен на глупости, когда его загоняют в угол. Я мчалась в этот чертов гадюшник свято надеясь, что буду спасена.

– Интересная логика. Самоубийственная, я бы сказал.

– Когда рядом с тобой молодые люди весело проводят время, когда знаешь, что они свободны от оков, пока на твоей шее ошейник, подаренный женихом, тогда и лютый ад кажется раем.

– Напомни, на каком факультете учишься? Философия вроде, или филология?

Ни грамма сочувствия на лице. Пальцы колет от желания ударить, чтобы стереть это выражение превосходства, чтобы сделать больно, чтобы хоть чуточку проняло!

– Ты ушла с мужчиной. Что потом?

Открываю рот, чтобы выдать ложь, чтобы задеть побольнее. Хочу сказать, что все-таки была близость! Только даже вдохнуть не успеваю, как его пальцы впиваются до боли, до звездочек перед глазами.

– Правду. Ярослава. Палачу не лгут. А ты хочешь солгать. Я чувствую.

– Какую именно правду тебе нужно услышать?! Пошла ли я на этот шаг?! Я была близка к этому. Да. Я хотела. Я отчаянно желала потерять ценность в глазах Айдарова. Я сама позволила мажористому мальчику вольности. Сама. Впервые в жизни хотелось доказать всем, что моя жизнь в моих руках и своим телом я могу распоряжаться так, как хочу. Выбор был осознанный!

Взмах огромной ладони и я вскрикиваю, боясь получить удар, опасаясь страшной боли, которую могут причинить эти руки, но позади меня слышен грохот, кулак обрушивается на стол с такой силой, что я удивляюсь, как дерево не осыпается щепками в разные стороны. Зато тарелки летят на пол вместе с парочкой блюд.

– Распоряжаться своим телом хочешь, значит? – цедит слова, а я вскрикиваю, когда меня поднимают как пушинку и шлепают на стол. Монгол надвигается, как сама неизбежность, смотрит исподлобья, чуть наклонив голову, и упирается массивными кулаками по обе стороны от моих бедер.

Не касается меня, но ощущение такое, что бетоном приложило, выдохнуть не могу.

– Ну-ну…

Он пугает своей мощью. Кажется, до меня доходит, почему его называют Палачом. Гуну не солжешь, он, как борзая, чует, когда юлят, когда не дают ответа.