Из моего прошлого, 1903–1919 гг.

Я хорошо понимаю, что сделавшись оппозиционным политическим деятелем, он отнюдь не был обязан, в новой для него роли, руководствоваться своими прежними отношениями, но он отлично знал не только лично меня, но и весь уклад правительственной организации в деле приготовления бюджета, – так как и сам не раз должен был подчиняться ее требованиям, которые всегда были основаны па строгом соблюдении закона и уже, во всяком случае, не в деле составления бюджета можно было искать злоупотреблений или даже покровительства им.

И тем не менее, он не постеснялся прямо обвинить правительство в том, что из сметы исчезают какие-то суммы, неизвестно куда, и даже, – под гром аплодисментов, – бросил в правительство прямой укор, что оно «не постеснялось, из сумм предназначенных по старым законам на нужды народного образования, куда-то спрятать он выразился «утянуть», но исправил это слово в стенограмме, а может быть поступить и хуже с суммою в 96.000 рублей, которая где-то запуталась и попала неизвестно в чьи карманы».

Я не говорю уже о других его выпадах, которые изобличали просто его незнание дела и обнаружили чрезвычайно малое знакомство с делом составления и исполнения бюджета и разбить которые не стоило никакого труда, но приведенный мною выпад затрагивал просто достоинство правительственной власти и давал повод думать, что такой знаток дела, как Кутлер, едва вышедши из рядов правительственного чиновничества, не может не знать всех тайн бюрократии, и если уж он говорил о прямых злоупотреблениях или даже о прямой краже денег, чуть что ни среди белого дня, то куда же идти далее! А если присоединить к этому, что тот же оппозиционный оратор, с таким исключительным служебным прошлым, как Кутлер, заявил в своей речи, что Министерство Финансов есть лучшее по своему составу ведомство и хорошо знает свое дело, то вывод из его обнаруженного злоупотребления только один, – что вся правительственная машина, полна пороков и злоупотреблений и годится только для того, чтобы смести ее с лица земли.

Естественно поэтому, что на мне лежала прямая обязанность поднять брошенную перчатку и ответить моему противнику, не щадя его самолюбия, что я и сделал, тем более, что его речь произвела впечатление не только на оппозиционную часть Думы, но даже и на некоторых членов правительства. Столыпин был положительно смущен и, наклонившись ко мне, спросил меня: «что значить это разоблачение, и могу ли я опровергнуть его».