Из моего прошлого, 1903–1919 гг.

Вуич (управляющий делами Совета Министров), – полюбуйтесь им». Список оказался совершенно чистым, ни одного дела в нем предполагалось заняться после открытия Думы, имея в виду, что немало времени уйдет на организационную работу Думы и нового Государственного Совета.

Впоследствии оказалось, что в первые дни по открытии Думы только Министерство Народного Просвещения внесло за подписью П. М. Фон Кауфмана Туркестанского два представления об устройстве прачечной и о ремонте оранжереи при Дерптском университете, послужившие предметом немалых насмешек со стороны ораторов первой Думы.

Но всего характернее было заявление Горемыкина о том, что я просто не в курсе наших внутренних дел, предполагая вообще, что Дума будет заниматься какою-либо работою, для которой нужно взаимодействие ее с правительством. «Она будет заниматься», сказал он, «одной борьбой с правительством и захватом у нее власти, и все дело сведется только к тому, хватит ли у правительства достаточно силы и умения, чтобы состоять власть в тех невероятных условиях, которые созданы этою невероятною чепухою, – управлять страною во время революционного угара какою-то пародиею на западноевропейский парламентаризм».

Его слова оказались пророческими. Провожая меня, он сказал совершенно спокойно: «Вот, если Вы убедите Государя оставить Вас в покое, – Вы увидите скоро во что обратится наша работа, а если Государь, как я надеюсь, убедит Вас, не оставаться в положении завидного созерцателя наших мучений, – тогда нам придется нести вместе наш крест, и я уверен, что не нас одолеют, а мы одолеем, и все скоро поймут, что в таком сумбуре нам просто жить нельзя».

В тот же день я написал письмо Государю о моем возвращении и просил разрешить мне представиться Ему для доклада о результатах моей поездки. Это письмо ушло с утренним фельдъегерем на другой день, т. е. 20-го числа, а уже вечером я получил мое донесение обратно с надписью Государя: «Радуюсь видеть Вас послезавтра 22-го в два часа дня.

В тот же день, то есть 19-го я заехал к Гр. Витте, которого застал за разборкою бумаг перед выездом из Зимнего Дворца и первыми словами его были:

«Перед Вами счастливейший из смертных. Государь не мог мне оказать больший милости, как увольнением меня от каторги, в которой я просто изнывал.

Я уезжаю немедленно заграницу лечиться, ни о чем больше не хочу и слышать и представляю себе, что будет разыгрываться здесь.