Мы мирные люди

Небось, не забыли?

И уже в комнате, пахнущей пылью и чем-то кислым, она добавила:

— В ваших апартаментах никто больше не жил, так и пустовали, представьте, даже при немцах.

И заметив взгляд Веревкина, брошенный на многочисленные стеклянные банки и бутыли:

— Я сохраняла здесь маринады. Помните мои маринады?

— Я думаю!

Еще одна торжественная минута. Эмилия Карловна сдернула марлю, отчего пыль еще резче ударила в нос.

— Она вас ждала, Иннокентий Матвеевич!

То была увеличенная фотография женщины с пронзительным взглядом и несколько выпяченной вперед нижней губой, отчего создавалось впечатление, что женщина на что-то обиделась.

«Супруга», — подумал Веревкин и тут же стал умиляться вслуx:

— Надюша! А я так боялся, что портрет может пропасть!

— Все цело, все цело! Могло еще пятьдесят лет пролежать и никуда бы не делось.

Тут Веревкин нашел уместным упомянуть о младшей дочери. (К сожалению, он о ней очень мало знал!)"

"— Вам что-нибудь известно о... Софье? — спросил он сдержанно.

— Я сейчас приготовлю для вас кофе, — уклонилась от ответа Лаубертс. — За кофе сообщу кое-что... важное.

И уже в дверях простонала:

— Очень, очень плохо!

Оставшись один, Андрей Андреевич осмотрел квартиру. Ценных вещей не было, только рухлядь: облезлый комод, заношенное белье, щербатые чашки в посудном шкафу и пустые флаконы из-под духов на столике перед трюмо, засиженным мухами. В мастерской Бережнова, куда, по-видимому, вообще не входили уже с давних пор, стоял верстак, валялись и висели по стенам ломаные скрипки. Огромный пузатый контрабас привлек особенное внимание Веревкина. Он его подробно разглядывал, щупал...

— Это хорошо, — пробормотал он, — отличная мысль... Самое подходящее место!

Залезая во все углы, он набрался пыли и так стал чихать, что наконец услышала Эмилия Карловна.

— Ни к чему не притрагивайтесь! — завопила она. — Там пыль! Пыль!

«Кажется, назойливая дама. И поразительно громкий голос. Но каково?! Ни тени подозрения! А ведь он восемь лет жил у нее на квартире! Ах да, чуть не забыл!..».

Поспешно открыл чемодан. Сверху лежал завернутый в лоскут черного бархата портрет Шурочки, написанный за три сеанса одним голодающим мюнхенским художником. Портрет был в очень миленькой рамочке, под слоновую кость. И тут же предусмотрительно положены были гвоздики. Все было заранее продумано еще до отъезда. Вместо молотка сойдет слоник из уральского камня — единственное украшение этажерки.