Кровавый Рим. Книги 1-9

В ночное время, когда было особенно холодно, гладиатор чаще переносил девушку на прогретые кострами места и следил за тем, чтобы земля под постелью больной была постоянно теплой.

Днем он заготавливал дрова, сушил над огнем отсыревшие в ночном тумане одеяла и одежду, готовил отвары и настои из лекарственных трав.

Нельзя было забывать и об уходе за лошадьми. Мемнон кормил их с таким расчетом, чтобы оставленного товарищами корма хватило по меньшей мере на шесть дней.

После тщательных поисков он обнаружил неподалеку крошечный родничок, сочившийся из-под корней могучего старого дуба.

Рядом с родником александриец выкопал мечом достаточно глубокую яму, которая в течение нескольких часов наполнилась водой, что позволило ему напоить лошадей.

Ювентине он готовил похлебку из полбы и сам кормил ее из ложки, как ребенка, несмотря на все ее протесты и капризы.

Сам он довольствовался распаренным ячменем, благо к нему он успел привыкнуть за время, проведенное в гладиаторской школе.

Со стороны дороги его порой беспокоили доносившиеся оттуда голоса путников.

Реже слышался конский топот, но это были проносившиеся мимо одиночные всадники.

Однажды он пробрался ближе к дороге и обратил внимание на валявшиеся по обеим ее сторонам спиленные деревья — следы работы дровосеков.

Вид этих поваленных деревьев подействовал на Мемнона несколько успокаивающе: у любого, кто проходил или проезжал по дороге и обращал внимание на поднимавшийся над лесом дым от его костров, несомненно, возникала мысль, что в лесу обосновались дровосеки.

Но все-таки он предпочитал не задерживаться здесь слишком долго.

Ювентина под вечер третьего дня их пребывания в ущелье заявила, что достаточно хорошо себя чувствует, поэтому пора трогаться в путь.

— Ты уверена в этом? — спрашивал Мемнон, озабоченно вглядываясь в бледное лицо девушки и трогая губами ее лоб, чтобы проверить, не горяч ли он.

— Я ужасно выгляжу, не правда ли? — стесняясь, говорила она.

— О, нет, голубка моя, ты была и есть самая красивая на свете.

И он целовал ее в губы и шептал ей ласковые слова.

— Тебя не знобит? — спросил он, когда приготовил на ужин надоевшую ей вареную полбу.

— Вот видишь, ты еще очень слаба, — встревожился он и стал закутывать ее в просушенные у костра одеяла.

— Нужно поскорее выбираться отсюда, — сказала она. — У меня какое-то недоброе предчувствие…

— До Формий и Кайеты отсюда самое малое четырнадцать-шестнадцать миль, — задумчиво произнес Мемнон. — Это неблизкий путь.