Бог Ярости

Его рука по-прежнему прижимается к моему горлу, но он проиграл битву, мой прекрасный принц, такой напрягшийся и уставившийся на меня своими широкими, блять, глазами.

Моя грудь прижимается к его груди, и я чувствую, как его сердце бьется в такт моему — удар, удар и еще раз удар, — когда я обхватываю пальцами его горло.

Он сглатывает, его грудь вздымается, а по тыльной стороне рук бегут мурашки.

Брэн ударит меня, если я скажу это вслух, но он самый сексуальный из всех, кого я когда-либо видел.

Под его ворчливым, отстраненным видом скрывается нотка невинности, и мне хочется вцепиться в нее и высосать досуха.

Уничтожить его через нее.

Я приближаю свои губы к уголку его рта и шепчу:

— Хочешь знать, что я думаю, цветок лотоса? Я думаю, что ты боролся со своими чертовыми демонами, чтобы поцеловать ее. Чем дальше ты заходил, тем более принужденно это выглядело. Чем дольше ты прижимался к ее рту, тем более отягощенным выглядел, так что можно с уверенностью сказать, что ты возбудился не из-за нее."

"— Закрой свой гребаный рот, — говорит он и пытается оттолкнуть меня другой рукой.

Я хватаю его запястье и прижимаю к стене над его головой.

Его горло подрагивает, и он прижимается ко мне. Проклятая дрожь. Я собираюсь поглотить его целиком и не оставить ни крошки.

— Твоя властность заводит меня до усрачки, малыш, — бормочу я, мои губы в дюйме от его челюсти.

Я вдыхаю его запах глубоко в свои жадные легкие — клевер, цитрус и чертово проклятие.

— Только Клара может называть меня так, — бормочет он, кажется, борясь, цепляясь и вонзаясь ногтями в этот контроль, который он так любит.

— Но у тебя же встал не из-за Клары, правда, малыш? — я огрызаюсь, придвигаясь ближе. Я чертовски опьянен и изо всех сил стараюсь не дать себе облизать его, как рожок мороженого. — Я всегда могу очень быстро это проверить.

Мои пальцы соскальзывают с его горла на челюсть, а взгляд останавливается на его сочных, соблазнительных губах.

Он вздрагивает и убирает руку с моей шеи, чтобы прижать ее к груди.

Только она дрожит.

Как и весь он.

И он не давит.

Его адамово яблоко покачивается вверх-вниз.

— Не смей.

— Или что, малыш?

— Николай, если ты не остановишься, да поможет мне Бог, я…

— Что? Ты опять оставляешь меня в неведении, малыш.

Он снова сглатывает, и на этот раз я ничего не могу с собой поделать. Я чертов мазохист, который зациклился на его члене.

Образно, конечно.

Я высовываю язык и облизываю его челюсть, полностью выбритую и чистую, как и весь он.