Бог Ярости

Губы Брэна приоткрываются, и он смотрит на меня. Нет, я никогда не разговаривал с ним в таком тоне. Я всегда отшучиваюсь, когда он такой ворчливый и зажатый, но меня это уже просто достало.

Я не могу перестать думать о том, что сказал Джереми, и это не дает мне покоя."

"— Николай… — вода плещется, когда он опускается на колени между моих ног, а затем обхватывает руками мою шею.

Я встречаюсь с его широко раскрытыми голубыми глазами, и впервые не смягчаюсь от одного только вида его лица или тепла, исходящего от его тела.

Впервые я не растекаюсь лужицей только от того, что он произносит мое имя или прикасается ко мне.

— Убирайся.

Он качает головой и крепко сжимает меня в объятиях.

— Мне жаль.

— Какого хрена ты продолжаешь извиняться, будто это стало рефлекторной реакцией? Это чертовски жалко.

Он вздрагивает и опускает руки по обе стороны от себя.

— Я… просто уйду.

— Давай. Убегай, как ты это умеешь.

— Чего ты, черт возьми, от меня ждешь? Я пытаюсь загладить свою вину, а ты набрасываешься.

Я ничего не сделал, чтобы со мной разговаривали в таком тоне.

— Ничего? Ты буквально прячешь меня, как будто я твой грязный гребаный секрет. Как будто тебе стыдно быть со мной на глазах у твоих дорогих друзей и семьи, и вдобавок ты скрываешь себя от меня. И это ты называешь гребаным ничего?

— Ты сказал, что не против.

— Может быть, уже нет.

Его губы дрожат.

— Ты… снова меня бросаешь?

— Тебе бы это понравилось, не так ли?

— Нет! Мне бы это не понравилось! — его голос повышается, а рука дрожит, когда он смотрит на меня такими чертовски печальными глазами, что это тянет за сердце, которое я должен был закалять.

 — Не оставляй меня.

— Тогда дай мне что-нибудь. Что угодно. Я не хочу оставаться за твоими стенами. Так, блять, не бывает.

— Почему ты хочешь узнать меня? — он дергает себя за волосы, перебирая пряди пальцами, пока его лицо не становится красным. — Просто почему?

Я встаю на колени и отпихиваю его руку.

— Прекрати причинять себе боль, или я клянусь, блять…

Мои слова обрываются, когда я замечаю под толстыми часами, которые он всегда носит, даже когда спит, пластырь.

Он сказал, что это подарок его мамы, который имеет сентиментальную ценность, и я решил, что он маменькин сынок, которому нравится всегда иметь память о ней.

Сейчас, однако, я понимаю, насколько был наивным.

Я сжимаю его запястье, и его глаза увеличиваются в размерах, когда я начинаю снимать часы. Брэн приходит в ярость и пытается вырвать свою руку.