Ямщина

Всю дорогу Кузьма Павлович забавлял их шуточками и присказками, но теперь сморился и начал задремывать, однако время от времени спохватывался и крепче перехватывал вожжи. При этом восклицал:

— Эть, кура-вара-буса-корова! Гляди у меня!

Кому он эти слова адресовал — было непонятно. А седенькая головка, накрытая старым истертым картузом, между тем снова начинала беспомощно клониться на грудь.

— Слушай, почтенный, — окликнул его Петр, — дай-ка мне вожжи, а то совсем тебя сморило.

— И бери, разлюбезный, — охотно откликнулся Кузьма Павлович, — а я вот тут с парнем прикорну…

Передал вожжи, быстренько сполз вниз и улегся на зеленой траве рядом с Ванюшкой, удобно свернув кругляшком худенькое тельце, и сразу же сладко засопел, тоненько присвистывая носом.

Зелень травы и деревьев, промытая дождями, под солнцем прямо-таки искрила. Земля парила, отдавая в воздух лишнюю влагу, буйно шумели птицы, тихо поскрипывало колесо телеги, и Петр, оглядывая округу, время от времени оборачивался к Феклуше и начинал весело насвистывать, совсем забыв о тревогах, которые одолевали его все сильнее, чем ближе они подвигались к Томску и Огневой Заимке. А тревога, которая не давала ему покоя, заключалась в одном: как и где жить дальше? Незадолго перед отъездом Феклуша пересказала ему давний разговор с Дюжевым, который хотел сделать их своими наследниками, но Петр к этому сообщению, ничего не сказав, отнесся холодно: не хотелось ему брать чужое богатство. А как и от каких трудов жить-кормиться — этого он не мог придумать. Но сейчас, правя лошадкой и оглядывая цветущую чистую округу, он ни о чем не тревожился.

Просто — было на душе светло и радостно.

А что еще нужно?

37

В Мариинск прибыли к полудню.

На постоялом дворе — приткнуться негде. Чиновники, выборные от окрестных сел, полицейские чины — все суетились, шумели, сновали туда и сюда по неотложным делам, у всех на лицах — серьезная озабоченность и важность. Здесь и узнали, что со дня на день ждут в Мариинске царский поезд. Петр еще и оглядеться не успел, а к нему уже подоспел полицейский и потребовал документы. Долго вертел казенные бумаги, читал написанное, шевеля губами, поочередно оглядывал Петра, Феклушу и даже Ванюшку. Наконец велел оставаться на месте, а сам с бумагами куда-то торопливо убежал.

— По начальству поскакал докладывать, — Кузьма Павлович сладко зевнул и предложил: — А поехали, ребятки, ко мне. У меня изба пустая, вдвоем со старухой, вот и переждете всю кутерьму эту.