Ямщина

А так как о покойниках говорят только хорошее либо ничего не говорят, то он, Воротынцев, конечно же, будет говорить только хорошее, но…

Но есть долг службы, есть, в конце концов, присяга, и он просто обязан будет доложить о тех, ранее неизвестных обстоятельствах, которые открылись ему в Томске. Неважно, что обстоятельства эти в доверительной беседе перед отправкой в Сибирь изложил ему сам Нестеров, убедительно попросив не арестовывать Щербатова. И Воротынцев, узнав от своего начальника печальную историю бывшего поручика, совсем не собирался заниматься Щербатовым, нынешним мещанином Петром Петровым. Сыграл отведенную ему роль подсадной утки, остался в живых, и слава Богу — радуйся.

Но обстоятельства изменились. Теперь все, что связывало Щербатова с Нестеровым, приобретало совершенно иной смысл, иное значение. И Воротынцев без всяких колебаний отдал приказ об аресте.

Теперь оставалось самое главное — добиться признания от самого Щербатова. И тогда Воротынцев вернется в столицу… если уж не на белом коне, то на тройке вороных — точно.

В запасе оставались вечер и ночь, на утро был уже намечен отъезд.

Воротынцев доехал до домика, где квартировал все это время, забрал заранее собранный саквояж, внимательно проверил — не оставил ли каких бумаг, попрощался с хозяйкой и скоро уже снова сидел в кабинете полицмейстера, рисовал закорючки на бумаге и обдумывал самые разные аргументы и доводы, которые он выложит Щербатову и выложит так уверенно и доказательно, что тот заговорит откровенно.

Возбужденный, с порозовевшим лицом, Воротынцев, не вставал из-за стола и все черкал пером по бумаге, изводя один лист за другим. Утомившись, велел подать себе чаю. Обжимая ладонями серебряный подстаканник, прихлебывал чай мелкими глоточками и понемногу успокаивался. Логика подсказывала ему: никуда Щербатов не денется и все расскажет, надо только пообещать, что за такое содействие его не отправят снова на каторгу.

— Эй, кто там?! — крикнул Воротынцев. — Приведите этого, которого сегодня взяли. Да живей, живей!

Поджидая Щербатова, велел подать еще один прибор с чаем и сушек. Дробя их на крепких зубах, Воротынцев широким жестом пригласил Щербатова, когда тот появился, за стол:

— Присаживайтесь, угощайтесь. Мы, знаете ли, погорячились, давайте теперь спокойно поговорим. Да садитесь, садитесь, Щербатов, вот чай, вот сахарок. Сибиряки, как я заметил, чаю безмерно хлебают, а вы, как я понимаю, совсем осибирячились. Или нет?

Петр ничего не ответил и к стакану с чаем не прикоснулся.