Штирлиц, он же Исаев

А зря вы меня гробили, Николай Иванович, я страсть какой злопамятный…

Шамес вошел так же молча, как уходил, и положил на стол круг тонкой охотничьей колбасы.

– Мы, кстати, не опоздаем? – спросил Ванюшин. – Эта сволочь когда должна приехать?

– К шести. Сейчас четыре. Я, пожалуй, схожу к телефону, вызову машину к половине шестого.

– Зачем вам мучиться-то…

– Это вы считаете мученьем? Миня, скажите, где тут поблизости телефон?

– В полицейском участке. Ближе нет.

До ближайшего полицейского участка было пять минут ходу.

В нетопленной дежурной комнате старик полицейский играл на губной гармошке старинную песню про «Ваньку-ключника».

– Где у вас телефонный аппарат?

– Позвонить к полковнику Гиацинтову.

– А по мне, хоть Георгинов, хоть Анютеглазкин, хоть Пионов, один черт.

– Он начальник контрразведки, милейший!

– Господи боже ты мой, – устало сказал Исаев, – а начальство ваше где?

– В дежурном кабинете.

Исаев прошел к дежурному унтер-офицеру, тот долго разглядывал его корреспондентский билет, хмурился, пыжился и краснел, а потом спросил:

– Сами из православных будете?

– Понятно… Значит, надо позвонить?

– Вы сказали, что сами из православных?

– А звонить к кому собираетесь?

– К полковнику Гиацинтову.

– Это который по линии пожарного ведомства в порту?

– А чего ж про контрразведку говорили дежурному? Сами-то православный будете? – повторил свой вопрос унтер. От него несло табаком и стародавним прокисшим водочным перегаром.

Исаев секунду смотрел в его пустые глаза, глаза раба и палача, которому скучно жить на земле.

А скука – она все примет, даже обиду.

– Встать! – вдруг заорал Исаев. – Я ротмистр Буйвол-Волынский! Отвечать по уставу, сволочь!

Лицо унтера, поначалу окаменевшее, вдруг расцвело и стало оживать на глазах. Он вскочил, проревел нечто звериное, но очень счастливое и вскинул руку к козырьку.

«Среди этой несчастной погани действительно кому угодно можно морду бить», – с тоской подумал Исаев. Опустился на стул возле телефона, вызвал номер и стал ждать ответа.

В соседней комнате по-прежнему грустно играл на губной гармошке дежурный полицейский.

– Ротмистр Пимезов, – ответил адъютант Гиацинтова.

– Да. С кем имею честь?

– О, Максим, – с повышенной оживленностью ответил адъютант Гиацинтова, и замолчал. По-видимому, он зажал трубку рукой и сейчас быстро спрашивал кого-то, стоявшего рядом. Адъютант был человек огромного вкуса, завзятый театрал и меломан, но что касается оперативной работы – весьма беспомощен.