Штирлиц, он же Исаев

Он помогает нищенке подняться, чистит на ней жакетик.

– Да не надо, сынок, – шепчет старуха, – кто ж лохмотья чистит? Они грязные должны быть. Ой, – морщится старуха, – нога у меня вспухла.

– Где живешь, старая?

– Так холодное же оно.

– Оно и холоднее – все равно пылает. Пожгли страну, пожгли.

– Красные, белые, зеленые. Люди пожгли. Вон кошечка у меня к забору привязана, видишь?

– А ты приглядись, она серенькая. Слабость у нее. Лежит и мурлычет. Хлебушком ее накормлю, с твоих пятачков-то, она и порадуется.

Твари нежнее людей, они добро помнят.

– С кошечкой осталась, сынок.

– Я помру к зиме, – деловито отвечает нищенка. – Холода подойдут, я сразу и преставлюсь, а то как вспомню, что еще зиму надо переходить, тоска у меня случается.

– Куда бы мне пристроить тебя?

– А некуда. Слабая я. Нынче сильных стреляют, а слабым и вовсе места нету. И не надо, сынок, ты не говори так, а то у меня вера шевелиться начнет, мне потом одной трудно станет, когда котеночек замяукает…

– Так здесь и спишь?

– Тут забор трухлявый, от него теплом ночью отдает.

Ты иди, сынок, иди, спасибо тебе, господь тебе поможет, ты иди, а то люди проснутся, меня прогонят. Иди…

КОНФЕРЕНЦ-ЗАЛ ПРАВИТЕЛЬСТВА ДВР

– Граждане министры, – говорит председательствующий, – я понимаю, что вопрос о переговорах с Японией серьезен, однако всем надлежит соблюдать номинальную сдержанность в дискуссии. Кто следующий? Прошу высказываться.

Сизый табачный дым висит в зале. Министры, заместители и товарищи министров, управляющие ведомствами – все сейчас здесь.

Заседание продолжается уже пятый час. Дважды вопрос о переговорах с Японией ставился на голосование, дважды голоса разделялись поровну.

– Мы хотим выслушать мнение нашего коллеги гражданина Блюхера, – говорит народный социалист Шрейбер. – По-видимому, именно его мнение должно в конце концов определить позицию колеблющихся. Мы просим вас, гражданин Блюхер.

– Я подожду, – отвечает Блюхер. – Мне сейчас важней вас послушать.

– Позвольте? – говорит заместитель министра Проскуряков. Не дожидаясь тишины, он начинает: – Я считаю, что абсолютно правы те, которые в самой категорической форме выступают против переговоров с Токио. Вести революционную пропаганду, с одной стороны, и садиться за стол переговоров с тем, против кого пропагандируешь, с другой стороны, есть не что иное, как проституирование и беспринципность. Это я беру вопрос в общем, так сказать, государственном срезе.