Штирлиц, он же Исаев

После завтрака Исаев сказал:

– А теперь давайте, до обеда дискуссия.

– У меня прогулка до обеда…

«Бедненький, – усмехнулся Исаев, – все ясно. Ему поручили установить для меня связь. Им важно узнать, кого я хотел бы здесь найти и как связаться с волей».

– Прогулка прогулкой, а лежать все время грех. Поднимайтесь. И давайте дискутировать стоя. Вы знаете новую теорию медицины? Нет? Если человек будет стоять по восемь часов в сутки, он гарантирует себя от язвы, геморроя и атрофии простаты.

– Дайте мне спокойно лежать…

– У меня ноги болят…

– Перестанут! Поднимайтесь!

Никандров поднялся, отошел к стене.

– Вот так, – одобрительно заметил Исаев. – Очень хорошо. Итак, мы начинаем! Работая в пресс-группе покойного адмирала, я передавал телеграфом корреспонденции, которые сразу же шли в номер. Стремительность войны предполагала стремительность языка. Библия – это история, отсюда краткость, сжатость и афористичность языка. Вы заметили, никогда язык не бывает так сочен и емок, как в минуты наивысшего напряжения, когда на карту поставлена жизнь? Вспомните прошлый век: описательство – первооснова традиции.

Но мир устал от расплывчатости, мир требует конкретики. В этом кроется громадная опасность для человечества, ибо конкретность зиждется на утилитаризме, на однозначной рецептуре, на едином гребешке для всех: платформа Бенито Муссолини в этом смысле поразительный образчик возможного будущего. Однако революция в обществе, вызвавшая к жизни – пусть пока еще невидную – революцию в производстве, науке и технике, неминуемо поставит к барьеру и литературу. Прежняя литература кончилась…

– Тьфу! – сказал Никандров. – Тьфу! Да никогда не кончится литература! Никогда! Противно слушать. Все вроде бы рядом с правдой, а ложь! Как может кончиться наша литература, коли она всегда страдала народными страданиями?!

– Браво! Именно это я и хотел от вас услышать. Жить страданием народа – значит быть внутренне честным, да?

Исаев подошел вплотную к Никандрову и сказал:

– Вы убеждены, что имеете право говорить о честности литератора после того, как вас подсадили ко мне? – Он не давал Никандрову опомниться.

 – Что он вам велел сделать? С кем вы должны повидаться на прогулке?!

– Вы говорили со мной, зная обо всем?

– Значит, вы… Значит, вы играли со мной?

– Это Неуманн играет с вами. А для меня вы были, есть и останетесь Никандровым, – грустно сказал Исаев. – Если устали – можете полежать десять минут. Проклятая российская черта – сострадать… На Западе враг есть враг.