Последнее японское предупреждение

И в этой ситуации ей можно сказать только одно – «я твоя настоящая мама, деточка».

Сказав это, я вдруг заплакала навзрыд, выбросив сигарету и закрыв руками лицо. На сотую долю мгновения я представила себе, что больше никогда не увижу Соню, что мне придется отдать ее кому-то – и мне расхотелось жить.

– Да не плачьте вы, Александра Ефимовна, – проговорил Никита, осторожно тронув меня за плечо, – ну, не случилось еще ничего. Сейчас раскиснете, а вам еще с директором разговаривать. Не надо демонстрировать людям свою слабость.

Не надо радовать их своим раздавленным видом – даже если вам очень плохо. Соберитесь, вы же умеете! Мне кажется, что это не то… ну, в смысле не мать никакая, вот посмотрите. Семь лет не объявлялась – и вдруг – здрасте? Ну, не смешно! Прекратите, вон салфетки в бардачке, вытирайте лицо.

Я послушно вынула упаковку салфеток, вытерла глаза, нос, мельком глянула в зеркало – господи, ну и видок… Никита прав – я не должна показывать слабость. Если я не сделаю – не сможет никто, я почему-то твердо была уверена в этом.

Только я могу найти свою дочь. Только я – значит, мне нельзя распускаться.

Из машины возле ворот детского дома я вышла совершенно другим человеком и, глядя на меня, никто не рискнул бы заподозрить меня в том, что я вообще умею плакать.

Нас долго не пускали, потом появилась директор и практически сразу вспомнила меня:

– Вы ведь Александра Ефимовна Сайгачева, так?

– Да. Вы меня помните?

– Помню? – усмехнулась она. – Не так часто отсюда забирают детей, чтобы я забывала, как выглядят эти люди.

Как дела, как Софья? Все хорошо?

– Нет, Диана Аркадьевна, все плохо. Поэтому я здесь. Мы не могли бы поговорить без свидетелей? – Я покосилась на дежурного воспитателя и охранника, с любопытством прислушивавшихся к нашему разговору.

– Конечно, идемте ко мне в кабинет. А молодой человек с вами? – пропуская меня вперед, спросила она.

– Да, это мой телохранитель.

Она пожала плечами и сделала равнодушное лицо, словно в наши дни телохранитель – это что-то обыденное, вроде перчаток.

Мы вошли в кабинет, директор уселась в свое кресло и со скучающим видом уставилась в окно. Мне это поведение показалось странным – к чему бы такая резкая перемена настроения за подъем на один этаж?

– Я вас слушаю, – бросила она, не глядя в нашу сторону.

Я подвинула стул к столу, села и сказала:

– Диана Аркадьевна, покажите мне личное дело Сони, ведь у вас есть копия.

– Зачем вам ее личное дело?

– Мне нужно знать, кто ее родители.