Дорога на две улицы

Ольга, открывая входную дверь, с порога кричала:

– Богадельня! Вы как?

Обе старухи выползали из своих комнат и поспешно семенили в коридор.

– Лелечка! – торжественно объявляла Елена. – А у нас сегодня… – Пауза и дальше совсем загадочно: – Че-бу-ре-ки! С картошкой и мясом!

Ольга тяжело вздыхала:

– Пожалейте мою печень!

А наевшись до отвала истекающих янтарным соком чебуреков, выносила вердикт:

– Обалденно! Кудесницы вы мои! – И тяжело вздыхала: – Вот скоро ни в одни брюки не влезу!

А Елена с Гаяне обменивались довольными взглядами – вот и хорошо, угодили. А брюки – ерунда. Придумывает Лелька.

Нет, конечно, были и другие интересы. Вспоминали детство, молодость. Говорили о Елизавете Семеновне. Осторожно – о Борисе. Гаяне рассказывала о Баку – совсем немногое и дорогое, что осталось в сердце и в памяти.

Елена вспоминала эвакуацию – маленькое зауральское село, единственную тощую корову Звездочку, на которую все молились – и взрослые, и дети. Огород с картошкой, которую начинали выкапывать раньше, чем она поспевала. Кашу из брюквы и репы, осеннюю радость – грибной суп из сыроежек и опят. Боровики берегли – сушили на печке на зиму. Мать, Нину Ефремовну, растапливающую сырым хворостом дымную печку. И подводу на вокзал в Пермь, на поезд. Который довезет их до Москвы.

Говорили обо всем. Кроме Машки-большой и Ирки. Та боль, их боль, никуда не пропала и не ушла. Торчала в сердце ржавым гвоздем – всю жизнь. Потому, что обе дочерей потеряли. Похоронили. Одна – в могиле, другая – в сердце. Жгучая боль. И кому больнее? Разве горем меряются?

Еще читали газеты и журналы, возникшие в новое, «нескучное» и предельно откровенное время, – сплетни, пугалки, дурацкие слухи и домыслы.

Читали вслух, возмущаясь и негодуя. И все же – читали. Чем очень веселили Машку и Ольгу.

– Ну, что нового-хренового? – осведомлялась любознательная внучка.

– Маша! Что за выражения!

– Леночка! Мои выражения – ничто рядом с твоим увлечением!

И все начинали смеяться.

Дом, как ни странно, снова наполнился жизнью.

И конечно, всех объединяло одно – необъятная любовь к кудрявому шустрому мальчику. К их сыну, племяннику и внуку – к Арсюше.

В сад все-таки отдали, после трех лет. Наконец избавились от нянь и облегченно вздохнули. Чужой человек в доме есть чужой человек. Всегда сунет нос в семейные дела. Да и в сад походить не лишнее – адаптация к школе, что называется.

Новый год не заладился с самого начала – со стадии подготовки. Любимой в народе больше, чем само событие.