Дорога на две улицы

Машка, наблюдая за квохчущими умиленными родственницами, широко зевнула и объявила, что идет спать.

– Да! И не заходите, пока не встану: устала, сил нет. Эти бессонные ночи – кошмар какой-то!

Ольга, не отрываясь от младенца, махнула рукой:

Только нам не мешай.

Обожать и умиляться.

Этот ребенок, такой неожиданный и такой нежданный, оказался обожаемым и залюбленным, окруженный непрестанным тревожным вниманием, беспрерывной утомительной нежностью и, разумеется, заботой – той, что со временем больше раздражает, чем умиляет.

Ни одной минуты он не находился в необходимом для младенца – хотя бы в воспитательных целях – одиночестве.

Он даже не успевал заплакать или расстроиться – только скорчить умильную кривую гримаску. Тут же начинались бестолковые шумные хлопоты и суета.

Елена – естественно. Чуть позже, примерно через полгода, Борис Васильевич. Дальше – Ольга, ходившая на работу теперь от случая к случаю – под предлогом работы дома. Что ей, слава богу, позволялось.

Если присутствовала прабабка, Гаяне, то переполоху становилось еще больше.

Кстати, Борис Васильевич, имевший теперь новое устойчивое прозвище «дедуська», к правнуку был так трепетен, нежен и чем-то постоянно озабочен, что никто его в этом качестве не узнавал – ни бывшая жена, ни действующая.

Ему было доверено самое важное, как он считал, занятие – прогулки с Сенечкой во дворе.

Под шепот домашних и их удивленные перегляды он вполне вписался в компанию молоденьких дворовых мамашек. И даже делился некоторыми познаниями и удивительными открытиями, касающимися воспитательных процессов младенцев, со своей семьей.

Под их, кстати, громкий хохот.

Гаяне взяла на себя гастрономическую часть забот. И, слыша восторженные похвалы бывшего мужа, густо покрывалась краской – от гордости и смущения перед Еленой.

Но и Елена похвал не жалела. И только приговаривала, как она жалеет Бориса, ущемленного в этом вопросе:

– Куда мне, Гаечка, до тебя! У кавказских женщин этот талант в крови. А я в этом вопросе совсем неспособная.

Гаяне краснела еще больше. И еще больше от этого страдала. А в душе… Немного собой гордилась. И желала угодить Борису еще сильнее.

Машка тоже не чуралась похвалы, уписывая за обе щеки долму, дюшпару – крохотные пельмешки, с ноготь, сваренные в мясном бульоне, кутабы – что-то вроде чебуреков, только с зеленью и сыром.