Дом в Мансуровском

Молчание не просто угнетало, оно терзало ее.

Спустя полгода рассказала сестре и Асе про отца. Ася призналась, что знала, нашла Катино письмо и что сожгла его, уничтожила после похорон мужа. Юля и Маруся застыли.

– Ты знала? – наконец выдавила Маруся. – Знала и не сказала?

Ася молчала.

– Как ты могла? – задохнулась Маруся. – Как ты могла не сказать?

– Не сказала и не сказала, – заступилась за мачеху Юля. – А ты уверена, что сказала бы?

Маруся расплакалась.

– Прости меня, – сказала Ася и тоже расплакалась, – я думала, что так лучше, что не надо вам знать такое про мать.

Не надо знать, что вы… – Ася запнулась. – Ну что вы сестры только по матери. Как это называется – единоутробные? Думала, что тебе, Юленька, будет сложно и плохо. И еще – я не знала, что твой отец жив! Я вообще ничего про него не знала, со временем даже фамилию забыла, помню, что-то армянское и на «Ш».

– Оставь, – отозвалась Юля, – никто не знает, как бы поступил в этой ситуации. Никто. И ты, Маруся, не знаешь. Не знала бы, и бог с ним, пережила бы.

А вот узнала – и не знаю, что с этим делать. Не знаю, понимаете? Искать его? Зачем я ему, если он никогда мной не интересовался. Я и с Игорем не знаю, что делать, а тут еще эта история. Ладно, куда кривая вывезет, туда и поедем! А может, этот папаша пошлет меня к чертям собачьим. Спросит, а кто такая эта Катя, какая такая дочь Юля? Да не нужна мне дочь от какой-то там Кати! Ну? И за что мне все это? Господи! – Юля прошлась по комнате и встала у окна. – Вот за что? Ребенок этот внебрачный, папаша новоявленный? Жила себе и жила, а тут такое… – И Юля расплакалась. Юля, сильная бесслезная Юля, боец и борец, ревела, как «самая последняя Маруська».

Потом, обнявшись, ревели все вместе. И стало чуть легче. Чуть-чуть, всем трем.

После того разговора в Мансуровском Юля решила, что хватит. Хватит лгать, притворяться, делать вид. Никакой семьи у них с Игорем нет, да и никогда не было. Как говорится, встретились два одиночества, разожгли у дороги костер. Вернее, пытались разжечь.

А не вышло. Признайся, что не вышло. Совместное проживание, привычка, комфорт – это еще не семья. Она устала от всего этого, устала притворяться. Чего она боится? Одиночества? Глупости, она, как теперь говорят, самодостаточна. Кстати, ужасное слово. Но это так, она не боится одиночества, она сильная и отважная, она… И вдруг Юля так разозлилась на мужа, что поняла – все, конец, так больше продолжаться не может. Надо его отпустить. Сделал ребенка – отвечай.