Черные Шипы (ЛП)

Наоми тяжело дышит, ее щеки раскраснелись. — Почему ты это сделал?

— Я только брал овсянку, — я облизываю губы, и ее глаза следят за движением, прежде чем она качает головой и пихает контейнер мне на колени, а ложку — в пальцы.

— Остальное ты можешь сделать сам, — она встает, и платье задирается вверх по ее бледным бедрам.

Я крепче сжимаю контейнер, чтобы удержаться от того, чтобы не схватить ее и не повторить то, что мы только что сделали.

Или, может быть, сделать еще один шаг.

— Уходишь? — я кажусь невозмутимым, когда едва сохраняю спокойствие.

Она хватает одеяло и накрывает им мои ноги. — Прекрати выгонять меня. Я уеду утром.

— Разве твой муж не спросит о тебе?

— Я уже позвонила ему.

— Какое у тебя оправдание на этот раз? Снова всю ночь в офисе?

Она вздергивает подбородок. — Я остановилась у подруги.

— Раньше мы рассказывали друг другу то, о чем не рассказывали остальному миру. Вот что делают друзья.

— Тогда почему бы тебе не рассказать мне все сейчас?

Я ожидаю, что она отмахнется от меня, но она садится на кровать, на дальний край, так что я не могу до нее дотянуться.

 — Что ты хочешь знать? Помимо всего, что произошло семь лет назад, потому что я не буду говорить об этом.

— Значит, я могу спрашивать о чем угодно, кроме того, что хочу знать больше всего? Когда ты стала такой жестокой?

— С тебя, — шепчет она.

Я издаю насмешливый звук. — Это дорого слышать от тебя.

— Ты собираешься наносить удары всю ночь или есть что-то, что ты хочешь знать?

— Почему ты вышла за него замуж?

— Это был брак по договоренности между нашими семьями.

Я не знаю, почему от этого мне становится немного легче дышать. Она не выбирала его. Это был брак по расчету.

— Акира — влиятельный человек, и мой отец хотел видеть его в качестве союзника.

— Я нашла его, — она улыбается, но ее плечи горбятся, а глаза сияют навязчивой грустью. — Или, скорее, он нашел меня.

— Он такой, каким ты его себе представляла?

— Хуже, — она берет ложку у меня из рук, и я думаю, что ей просто нужно к чему-то прикоснуться, но она наполняет ее овсянкой и подносит к моему рту.

Я могу есть сам, но я открываюсь и позволяю ей кормить меня. Это самая одомашненная женщина, которую я когда-либо видел, и она затрагивает ту часть меня, о существовании которой я даже не подозревал.

— Жаль, что я не поверила маме, когда она сказала, что мне следует держаться подальше. Жаль, что я не ценила ее больше, когда она была жива. Она умерла, чувствуя себя неловко из-за того, что я была с папой.