Человек в чужой форме

— Замок она сама закрывала? С вечера все тихо было? Подозреваешь кого? — Остапчук, справедливо полагая, что пока от болящего Акимова чудес ждать не приходится, беспрестанно задавал краткие вопросы с таким скучающим видом, как будто у него зубы ныли и все ему до смерти надоело, и все, что ему сейчас действительно охота, — холодного пивка и лучше с лещиным хвостом.

Останина, которая по сотому разу повторяла одно и то же, отвечая на, казалось бы, повторяющиеся вопросы, заметно успокоилась и уже начала повякивать в том смысле, что сколько можно талдычить, а потом еще и принялась оправлять пострадавший от беготни туалет — белый халат и щегольский платок, навязанный на шею.

— Что ж на свадьбу-то не пригласила, Ань? — спросил Иван Саныч, бросив на нее взгляд. — Зажала? А ведь не чужие, чай, люди.

Та удивленно захлопала начерненными ресницами (как это она умудрилась реветь, как корова, а краска осталась?):

— Чего это?

— Как чего? Зажала, говорю, бракосочетание, — повторил Остапчук, не отрываясь от чистописания.

— Ничего я… что это вы, Иван Саныч, шутки все шутите?

Остапчук по-свойски щелкнул по колечку у нее на правой руке:

— Или просто для охальников носишь?

Анька покраснела, а может, и нет — лицо у нее, в общем миловидное, было чрезмерно румяным, как из бани, — ответила кратко:

— Да.

Акимов, отлучившись, растерся снегом, приободрился, а когда вернулся, выяснилось, что Остапчук уже собирается.

— Иван Саныч, погоди, я с тобой.

— Много чести, — ответил тот без обиняков, — справлюсь, сиди уж.

Как и обещал, справился.

Глава 16

Спустя часа два снова послышались в коридоре шаги, теперь уже трех пар ног. Слышались сдавленный ропот и начальственный посыл Остапчука: «Марш, марш, выступать в суде будете». Шаги проследовали вдоль по коридору, лязгнула дверь «клетки». Вскоре в кабинет вошел Саныч, по-прежнему сонный, но в целом довольный.

— Детский сад, — пробормотал он.

— Ты кого там словил?

— Да этих дурачков, Аньку и хахаля ее.

И поведал о своем очередном оперативном успехе. Вскрытая столовая в самом деле имела вид нездоровый и встрепанный: разбитые бутылки с фруктовыми водами и ситро, безжалостно раздавленные плитки «Серебряного ярлыка», испорченные пироги, конфеты и прочее, от чего у Саныча, по его выражению, «ажно к горлу подкатило».

— Ну и как вскрыто? — спросил Акимов.

— А никак, — ответил Остапчук, выгружая из кармана бумажный кулек, — вот замочек-то.

Сергей осторожно, чтобы не наляпать пальцами, развернул.