Бывший. Сжигая дотла (СИ)

Положив в последнюю коробку чертову рамку, я вызываю такси.

Глава 30

Демон"

"Я почти оглох, пот катится градом, но я не останавливаюсь.

Нельзя останавливаться.

Цепи, на которых подвешен боксерский мешок, жалобно скрипят. Тяжеляк грохочет из колонок на максималках.

Но ни он, ни бешеный стук сердца, ни шум в ушах не могут заглушить слов Маськи, до сих пор звучащих в голове, словно эхо в горном ущелье.

Не могут. Не утихают. И сход лавины, вызванный ими, неизбежен.

На остатках контроля я добрался до домашнего спортзала и выплескиваю боль и ярость привычным способом, чтобы удержать себя от поспешных действий. Сбрасываю бешеную горячку ударами.

Хватит. Уже наломал дров так, что от леса пеньки остались. Нагорячился, что все выжжено.

Мне нужна холодная голова.

Казнить всех буду так же изощренно, как они продумали эту подставу.

Я жду Рэма. Блядь, я должен его дождаться, и вот тогда… Тогда я выпущу палача.

Все получат то, что им причитается.

По Гореловской традиции щедро и неотвратимо. Полновесно.

Маська права — кровь не водица. И все прочувствуют это на своей паршивой шкуре. Каждая тварь. И даже… Маша Кравцова. Теперь называть ее сестрой или ласковым домашним прозвищем язык не поворачивается. Тот, кого я считал близким человеком, оказался обычной ебливой завистливой сучкой с течной пилоткой.

Сраный подкидыш, который решил, что ему все сойдет с рук.

Сука, где Рэм?

Гребаный хрен, откуда он тащится так долго?

Я вот-вот сожру себя за бездействие. Я раз за разом вспоминаю ту нашу последнюю встречу с Ингой, и сам наматываю собственные кишки на кулак. Я знаю, что стоит мне отпустить вожжи, и через пять минут я буду гнать к дому Воловецкой.

Только мне не с чем к ней идти.

Пустые слова извинения, просьбы о прощении? Идиотские оправдания?

Бред. Ересь.

Не после того, что я сделал в ту ночь.

Она воткнет мне каблук прямо в сердце, и будет права.

Как я посмею смотреть Инге в глаза, если я еще не покарал тварей?

Мрази, осмелившиеся встать между мной и моей одержимостью, горько пожалеют.

«Ты был единственным». И сердце заходится, толкая кровь в голову. Обрушая самообладание, заливая нутро облегчением и стыдом.

Горько-сладкий яд.

Легче было бы жить, думая, что она предала. Легче, чем понимать, что обосрался тут я. Только это не жизнь, я пробовал это дерьмо. Миражи в пустыне, где мозг обманывает тебя, обещаниями, что вот там впереди — облегчение, а на самом деле все внутри иссыхает. Без нее.

Ну уж нет.