Поместье для брошенной жены

Это не он на развод подал, это Риш его бросила. В ту самую секунду.

Она его даже не возненавидела. Она им побрезговала, словно Талье была кучей драма, и он испачкался.

Он-то думал все зависит от его решения. Как он повернет, так и пойдет русло его жизни, а вместо этого из рук, подобно бурной реке, вырвалась сама Риш, прокладывая свой собственный путь…

— Нет, — Берн поднялся, забрал из рук отца папку с тратами на производство. — Дети останутся со мной. Полагаю, пережить падение, но сохранить честь семьи для них будет лучшим уроком, чем тот, что вы хотите им преподать.

— Какой еще урок? — спросила с усмешкой мать.

Она поднялась следом и довлела над ним, подобно разящему мечу.

— Риш назвала бы его уроком недоброты. Как думаешь, мать, есть такое слово?

Мать подняла тщательно подведенные брови. Вся раскраснелась, залоснилась от гнева, который был щедро приправлен удовольствием. Ей нравилось препираться и побеждать в споре.

— У твоей Риш было много слов, а только где она теперь?!! А нет её нигде. Сгинула. Сгнила в северных лесах. Напитала чистую землю грязной плебейской кровью….

Берн сжал до хруста кулаки. Бешенство накатило с такой силой, что пришлось закусить рот, чтобы не сорваться.

Он словно выпал из морока. Красная пелена перед глазами посветлела.

В кабинет зашла дочь — румяная, посвежевшая и словно успокоившаяся. И Берн с удивлением подумал, что с того дня почти с ней не разговаривал. Или разговаривал, но как-то не так. Говорил ей всякую ерунду, чтобы наказать за норов: не мешай, сделай то, сходи туда, сиди в комнате, не улыбайся, как клуша, раз уж продраконила свою жизнь. Он… был излишне строг.

— Дафна, — выдохнул неуверенно. — Ты что пришла? Ты иди домой, я скоро вернусь.

— Документы занести. Секретарь докладывал, что ты дома забыл.

— Да.… Да, дочь, спасибо. Ты положи и иди, дома поговорим.

Дафна обвела своим фирменным прохладным взглядом развернутую перед ней семейную сцену, положила документы и послушно кивнула. Может, и выйти бы успела, но мать, разгоряченная спором, не дала. Вцепилась ей в рукав, злорадно блестя глазами:

— А мы говорили, что в тебе половина порченной крови, девочка. Вот и сказалась кровушка-то, сказалась.

Дафна, конечно, кремень. Другая бы сорвалась, а она только рукав высвободила.

— Да, бабушка, — сказала послушно.

Мать удовлетворенно кивнула:

— Хоть дура, да своя. Будешь слушаться, дам тебе приданое хорошее, и замуж пойдешь за кого скажу. На твоего отца надежды никакой.