Ритуал последней брачной ночи

— Господин Шамне? — светски спросила Монтесума.

— Илларион Илларионович, — подтвердил господин Шамне и с почтительным ожиданием воззрился на Монтесуму.

— Я звонила вам. Каринэ от Грачика.

Илларион Илларионович сделал приглашающий жест и мы с Монти устроились в креслах напротив его стола.

Монтесума достала из сумочки небольшую шкатулку, раскрыла ее и протянула хозяину «АНТИКВАРНОЙ ЛАВКИ».

— Мне бы хотелось, чтобы вы оценили этот камень.

— Вы хотите его продать? — Шамне достал из ящика стола нехитрый ювелирно-экспертный скарб.

— Нет, я просто хочу его оценить. Это подарок одного моего друга.

Сняв очочки, Илларион Илларионович воткнул в глаз лупу и принялся изучать камень. А Монтесума вернулась к домашним заготовкам.

— Подарок друга, — продолжила она с трагическим надрывом в голосе. — Покойного. Ужасная история. И совсем недавняя. Его убили несколько дней назад.

— Сочувствую, — пробубнил Шамне, включив настольную электрическую лампу.

Некоторое время мы почтительно наблюдали за Шамне, исследующим камень с той же тщательностью, с какой врач исследует больного. Закончив диагностику, Илларион Илларионович с одобрением взглянул на Монте-суму.

— Что ж, вполне приличный александрит, моя дорогая. Реверс достаточно высок, правда, минеральных включений многовато… Но в общем состояние хорошее.

— Реверс — способность камня менять цвет. Я бы оценил его в две семьсот — две девятьсот за карат. Здесь два карата, так что считайте сами.

— Значит, две девятьсот за карат? — Монтесума подняла коварную армянскую бровь.

— Американских долларов, разумеется. Итого около шести тысяч. Ваш покойный друг был щедрым человеком.

— Да. Олев умел делать широкие жесты. Я и предположить не могла, что Илларион Илларионович Шамне окажется таким слабонервным. Это совсем не вязалось с традиционным образом барыги-подпольщика. Но тем не менее Шамне уронил свою лупу и тотчас же юркнул под стол в ее поисках.

— Может быть, вы слышали, — не унималась Монтесума. — Олев Киви… Известный виолончелист…

— Я не слежу за музыкальной жизнью, — полузадушенным голосом отозвался из-под стола ювелир. — У меня совершенно другие интересы.

Монтесума подпихнула меня локтем: попался, сукин сын!

Когда Илларион Илларионович наконец-то выполз на поверхность, на него было жалко смотреть: теперь уже топорщился не только хохолок на темени — все остальные пепельно-серые собратья хохолка встали дыбом.

— Что-нибудь случилось? — участливо спросила Монтесума.

— Все в порядке. Просто лупа упала.