Гадкий утёнок для босса

 — Крутой дядя уже отправился спасать твою сестру, и теперь у тебя — самая важная задача…

— Какая? — гнусавым от слёз голоском спрашивает девочка."

"— Ну, быть… храброй, да. Очень храброй. И ещё не ныть. Прямо как Катя.

— Как… Катя?

Брови девочки, изогнутые горестным домиком, поднимаются выше, и она активно шмыгает носом.

— Она ведь всегда храбрая и не ноет, правда? — на всякий случай уточняю я, опасаясь, что ошиблась в характеристике. — Или она плакса?

— Нет, Катя никогда не плачет! — гордо заявляет девочка, вскинув подбородок.

— Ага, ясно. Тогда тебе надо брать с нее пример. Быть сильной. Уверена, что она бы тоже тобой гордилась. А ещё Катя попросила меня позаботиться о тебе. Ты знаешь, как люди заботятся друг о друге?

Настя морщит лобик.

— Кормят, моют, укладывают спать…

— Ну, с «кормят и моют» здесь сейчас напряжно, поэтому предлагаю тебе лечь и закрыть глазки. А я тебе сказку расскажу. Какую ты любишь?

— Я разные люблю, — девочка тяжело вздыхает, совсем как взрослая, и пересаживается поудобнее на место Лебеды, а затем доверительно сообщает: — Раньше любила про Снежную королеву, а теперь она мне не нравится.

— Почему ты так часто вспоминаешь ее?

Девочка трёт глаза кулачками и с очередным по-взрослому тяжёлым вздохом сообщает:

— Потому что она — мама Костика…

— Какого Костика?

Ответа на вопрос я не получаю. Настя молча сопит, потом вдруг укладывается на диван и просит:

— Расскажешь сказку про гадкого лебедёнка?..

— Может, про утёнка?

— Нет, про лебедёнка, — упорствует девочка даже с закрытыми глазами. — Который стал сильнее и красивей тех, кто над ним смеялся, а потом один большой лебедь сам захотел стоять перед ним на коленях с опущенной головой…

Представив нарисованную детскими словами картину, я чуть не прыскаю. Мое воображение идет ещё дальше, преобразив и без того странного лебедя с коленями, и дополняет его головой моего босса. А всё потому, что его дурацкая фамилия Лебеда хоть по сути и является названием растения, но уж очень похоже на слово «лебедь».

Мою реакцию девочка так и не замечает. Когда я поворачиваюсь к ней, чтобы начать рассказывать сказку, она уже крепко спит. А на лбу между бровками-домиками так и остается темнеть горестная складка.

Делать мне все равно нечего, поэтому я вздыхаю и укладываюсь подремать рядом с малышкой. А когда просыпаюсь от неприятного ощущения давящего взгляда, то чуть не вскрикиваю.

Потому что надо мной нависает очень мрачный мужик с суровым, словно высеченным из гранита лицом.

Глава 2.