Тогда он сел на гладкий валун, явно принесенный к источнику чьими-то добрыми руками, достал ил котомки, сшитой Тамарой и притороченной к поясу, лепешку, разломил ее и стал есть, предварительно макая куски в воду. Великолепный дух пшеничного хлеба и вкус студеной воды напомнили ему далекое несытое детство, когда для их большой семьи хлеб и вода часто были единственной пищей долгие-долгие дни.
Покончив с лепешкой, Таштемир напился, черпая воду пригоршнями. Потом встал, поправил пистолет, слегка бугривший куртку, и двинулся на восток.
По его расчетам, какое-то время спустя он перевалит первую линию кряжа Атмуюн и далеко оторвется от бандитов, если они все же обнаружат его следы. Таштемир совершенно не боялся схватки с ними. Это было чувство солдата, прошедшего боевую школу, чувство неизмеримого превосходства над шайкой блаты, только и умевшей что нападать из-за угла. В то же время ему совсем не доставляло удовольствия стрелять в людей, к которым он не имел никаких личных счетов, и убивать их бы пришлось лишь потому, что они сами взяли на себя обязанность прикончить его.
Трудно сказать, что произошло, — то ли Таштемир забыл плетение троп, то ли за время, которое он не был в этих местах, изменился облик гор, но он вышел не к перевалу Атмуюна, а оказался на каменном плато, где почти вплотную столкнулся с шайкой.
И сразу с ее стороны прогремели три выстрела. Таштемир едва успел укрыться за огромный обломок скалы.
Ближе других к нему оказался Касум Пчак, и пуля, выпущенная им, пролетела совсем рядом.
Спустив предохранитель, Таштемир подвел мушку к груди бандита. Пистолет устойчиво покоился на левой ладони, прижатой к камню. Промазать из такой удобной позиции Таштемир не мог. Ему оставалось только нажать на спуск. Но выстрела не последовало. За десять лет службы в милиции Таштемир ни разу даже не прицелился в человека. До этих роковых событий он не вынимал оружия из кобуры даже тогда, когда по обстановке это следовало бы делать.
Однажды брали Карабалту, озверевшего от анаши бандита.
Тот стрелял из обреза в дверь, из-за которой подполковник Алимжан Тураев обращался к нему с призывами сложить оружие и сдаться. И тогда Таштемир, высадив плечом фанерную перегородку, из соседней комнаты бросился на Карабалту. «Ты бы мог стрелять», — сказал тогда Тураев с укоризной. «Что вы сказали?» — спросил Таштемир и беспомощно улыбнулся. В тот миг он почти ничего не слышал: последний выстрел Карабалта сделал у самого его уха.
