Индульгенция. Без права на ненависть. Часть 5

Все звуки — голоса Рудольфа и пришедшей в себя Вивиан, доносившиеся из избы, недовольное фырканье Пургена у двери — стали приглушенными, далекими. Тело требовало одного — остановки. Отключки. Хотя бы на час. Хотя бы на минуту.

Я провалился в тяжелый, беспокойный сон без сновидений. Будто камень упал на дно колодца. Когда меня выдернули обратно, было уже темно. Тусклый свет масляной лампы пробивался из щелей в стенах сарая. Пурген спал, свернувшись калачиком рядом, его бока мерно вздымались. А из избы доносились приглушенные, но резкие голоса. Женский — Вивиан. Сломанный, хриплый от слез и ярости. И мужской — Рудольфа, низкий, настойчивый, полный горечи.

Лень и усталость боролись во мне с любопытством и тревогой. Тревога победила. Я подполз к щели в стене, ведущей в сени избы.

— … не может быть! — голос Вивиан был тревожным. — Дядя Отто… при смерти? Но как? Он был крепок как дуб, когда я видела его в последний раз!

— Отравлен, миледи, — ответ Рудольфа прозвучал как приговор всем ее планам. — Медленно. Коварно. И все… Абсолютно все указывает на вас.

Тишина. Густая, как болотная жижа. Потом — приглушенный стон. Звук падающего тела.

— Миледи! — тревога в голосе Рудольфа была искренней. Послышались быстрые шаги, звук плеска воды. — Очнитесь! Держитесь! Ради Изабеллы!

Я вскочил, отбросив остатки сна, отпихнул охрану и ворвался в избу. Вивиан лежала на грубой деревянной скамье. Бледная, как смерть, в лицо которой мы часто смотрели за эти дни, дыхание поверхностное. Рудольф стоял над ней с мокрой тряпкой в руке, его лицо было серым от усталости и беспокойства. В углу стояла крестьянка, зажав в руках деревянную кружку, ее глаза были полны страха.

— Что случилось? — бросил я, опускаясь на колени рядом с Вивиан. Ее рука была холодной.

— Новости… — Рудольф с ненавистью выдохнул слово. — Новости, которые сломали бы и стальную волю. Она и так держалась из последних сил… — он протер ей виски. — Миледи, прошу вас…

Вивиан застонала. Ее веки дрогнули, открылись. Глаза, еще минуту назад полные решимости, теперь были пусты, как окна разграбленного дома. В них плавал ужас. Предвидение беды.

— Рудольф… — ее шепот был едва слышен. — Повтори… Все. Для него.

Старый дворецкий вздохнул, как перед казнью. Он кивнул мне, разрешая остаться. Видимо, считая меня уже частью этого кошмара. Хотя его взгляд был по-прежнему недоверчивым.

— После того, как вы ушли в Пустошь, миледи, в столице началась игра. Грязная.