Восстание

«Он начальник штаба и самый близкий Болдыреву человек, а Болдырева сегодня лишат армии, — думал Колчак. — Как отнесется он к перевороту?»

Колчак редко встречался с Розановым и плохо был знаком с ним. Из рассказов офицеров он знал, что прежде Розанов служил в Красной Армии, прикинувшись сочувствующим большевикам, и выполнял задания эсеров. Во время чехословацкого мятежа в Поволжье он перебежал на сторону восставших чехов, еще больше сблизился с эсерами и вскоре стал начальником штаба поволжской армии Комуча. Остался он начальником штаба и при директории, когда под ее флагом объединились все областные правительства.

Колчак знал о преданности Розанова свергнутым теперь эсерам и боялся в лице его найти опасного врага.

«Как отнесется он к перевороту?» — думал адмирал, ожидая, когда Розанов заговорит.

В молчании они простояли несколько минут друг против друга, потом Колчак недовольно взглянул на вздыхающего в кресле Виноградова и сказал:

— Однако пора ехать. Поедемте вместе со мной. Наверное, Вологодский уже собрал министров…

— Слушаюсь, ваше превосходительство, — сказал Розанов.

Они оделись и вышли на улицу.

Виноградов поплелся вслед за ними.

— К дому губернатора… В совет министров, — приказал Колчак шоферу, усаживаясь в машину.

Был тот ранний утренний час, когда рассеянный свет только начинает бороться с мглой ночи. Мутные пятна слепнущих фонарей, не давая света, маячили впереди. На пустой и темной площади поднимался обезглавленный туманом старый городской собор.

Колчак и его спутники молчали. Адмирал сидел, не касаясь спинки сиденья, прямой и настороженный, как бы готовый каждую минуту вскочить.

Машину потряхивало на булыжниках неровной мостовой. Из-под колес автомобиля с шипением разлеталась в стороны жидкая грязь.

Тишина города успокаивала адмирала. Примета хорошая — видимо, ни одна из воинских частей даже не попыталась выступить на защиту свергнутой директории.

Но вдруг где-то в тумане за собором раздался свист.

Колчак нахмурился и, вытянув шею, стал с беспокойством вглядываться в туман.

В сумраке у соборной площади колыхалось что-то темное и большое — не то толпа, не то колонна солдат.

Свист становился все отчетливее и слышнее. Он приобретал размеренность и мотив разухабистой насмешливой песенки, какие нередко певали подвыпившие матросы в портовых кабаках.

Где-то, когда-то, в какой-то памятный день он уже слышал эту песенку.