Святой Грааль

Олег встал, Томас со стоном поднялся на дрожащих ногах. Олег смотрел с восхищением, сочувствием: рыцарь не сбросил ни малейшей железки, мужественно таскает два пуда закаленного железа и тяжелый двуручный меч!

Томас спросил прерывающимся голосом:

— А почему не перейдут… как мы?

— Родились в жаркой пустыне. Древней, настолько знойной что… Они мерзнут сейчас, сэр Томас! Очень мерзнут! Умирающий от жары Томас всхлипнул то ли от изнеможения, то ли от зависти к мерзнущим зверям, потащился за каликой. Продрались сквозь кустарник, долго карабкались по каменистому склону, затем куда-то спешили по крутому косогору. Усталый Томас постоянно натыкался на громадные валуны, гремел доспехами, будто падал со стены дома патриция на вымощенную камнем улицу Константинополя, шипел как разъяренный змей от бессильной злости.

— Не сбивай дыхание!

Калика проламывался сквозь зеленые заросли, придерживая ветки, ожидая Томаса, забыв, что панцирь саблей не просечь, копьем не проткнуть, а забрало рыцарь опустил, чтобы сучки не вышибли глаза. Под ним как под зверем дрожала земля, и Олегу порой казалось, что чудовища вот-вот прыгнут на плечи.

Томас хрипел как загнанный конь, на губах выступила желтая пена. Ноги заплетались, он кое-как нащупал рукоять меча, просипел:

— Сэр калика… я… останусь…

Позади внезапно страшно взревело, послышался тяжелый удар. Земля завибрировала, донесся частый треск деревьев, кустарника. Олег ухватил Томаса, потащил, пиная и подталкивая, через кусты вверх по косогору:

— Они переправились!

— Я не пойду… — выдавил Томас. — Все равно догонят… я видел их лапы… А так с честью… Грудь в грудь…

— Если бы!.. Их меч не берет!

— Я р-рыцарь… Недостойно аки заяц…

— Сэр Томас, укрепись сердцем! Отвага в бегстве, а трусость в схватке!

Томас не понял, в голове снова стоял грохот, но, понукаемый каликой, уже не помня себя, дотащился до гребня длинного как ящерица холма. Далеко внизу извивалась у подножия широкая дорога, ветерок гнал столб ржавой пыли. По ту сторону желтела стена доспевающей пшеницы, а по самой дороге как раз у подножия холма, на вершине которого они стояли полумертвые, медленно и уныло брели по двое-трое в ряд паломники — в лохмотьях, полуголые и в дырявых плащах, наголо обритые и обросшие длинными волосами. Их было три-четыре десятка, все выглядели жалко, но почти все тащили огромные цепи, вериги, железные кольца.