Перегрузка

Он коснулся другого аспекта деятельности юриста Сондерса.

Родерик Притчетт готовился вскоре уйти в отставку. Сондерс же был председателем финансового комитета «Секвойи», довольно влиятельной персоной, и от него зависел размер пенсии Притчетта.

Пенсии в клубе не устанавливались автоматически. Не были они и фиксированными. Критерием служили выслуга лет и репутация работающего в клубе. Родерик Притчетт знал, что у него есть злопыхатели, и сейчас, в эти последние месяцы, он хотел заручиться поддержкой Сондерса, отношение которого к проекту «Тунипа» и персоне Дейви Бердсона было достаточно определенным.

Он обратился к Лауре Бо:

— Мистер Сондерс восхищен усилиями Бердсона по созданию оппозиции проекту «Тунипа». Он звонил мне, чтобы сказать об этом и напомнить, что Бердсон обещал продолжить атаку на «Голден стейт пауэр энд лайт» по всему фронту.

— А что слышно от Присциллы Куинн?

— Конечно, миссис Куинн придет в великолепное настроение, больше того, станет ликовать, если вы отступитесь и откажетесь сделать второй платеж. Можно себе представить, как она будет говорить всем, что она была права, а вы — нет.

И это будет так. Они оба знали об этом.

Если решение о подписании чека изменится на этом этапе, то вспомнят о том, что голос Лауры Бо Кармайкл при заключении соглашения с Бердсоном был решающим. Ну а если она признает, что двадцать пять тысяч долларов из кассы клуба были потрачены неразумно, то ее роль будет и совсем незавидной. И уж конечно, острая на язык Присцилла Куинн молчать не станет.

Женщина против женщины. Несмотря на твердое решение не позволять своему женскому началу влиять на решения, в конце концов именно женская гордость Лауры взяла верх.

Взяв ручку, она поставила подпись на чеке для Бердсона и вручила его улыбающемуся Родерику Притчетту.

В этот же день, чуть позже, чек был отправлен.

— Нам нужно больше насилия! Больше, больше, больше! — Дейви Бердсон потряс сжатым кулаком, его голос перешел в крик. — Больше битых ночных горшков, чтобы встряхнуть людишек! Больше кровавых, бессмысленных смертей. Это единственный путь, абсолютно единственный для того, чтобы расшевелить эту бессловесную массу, вывести ее из самодовольного созерцания собственного пупка и заставить действовать. Кажется, ты не осознаешь этого.

За грубым деревянным столом напротив него сидел Георгос Уинслоу Арчамболт. Его тонкое лицо аскета вспыхнуло при последних словах. Он наклонился вперед и жестко отрезал;

— Я все осознаю.