С небес на землю

Он точно знал, что говорить необходимо – женщина в первую ночь с чужим мужчиной нуждается в уговорах, объяснениях, признаниях, иначе ничего не выйдет.

И с этим он тоже не справился – ни с объяснениями, ни с признаниями.

У него сохло во рту, стучало в ушах, и он не мог вспомнить никаких слов. Как именно их говорят, он не мог вспомнить тоже.

Как они добрались до ее номера в «Англии», как все получилось – как целовал, раздевал, укладывал на широченную кровать – он и этого не помнил.

Он уговаривал?.. И пришлось ли ее уговаривать?.

.

Сейчас она с трудом дышала рядом с ним, двигалась, жила своей, горяченной, бредовой, судорожной, жизнью. Она обнимала его руками и ногами, кусала за ухо – он дергал головой, потому что она делала ему больно, – ее руки трогали его спину, отчего по позвоночнику пробегала длинная колючая дрожь, и ее губы были везде.

Он понятия не имел о том, что женские губы могут быть такими… настойчивыми.

Весь его опыт свидетельствовал – нет-нет, не тихо шептал, а вопил! – о том, что это он должен быть настойчивым.

Он, а не она!..

Он всегда просил, и ему уступали. Раньше в «порыве чувств», а в последнее время уступали все больше из жалости и, пожалуй, из любопытства.

Он оценил бы это новое, но Маня не давала ему ни секунды передышки – никакой жалости, никакого любопытства!..

Маня была вокруг него, в нем, в руках, в мозгу, даже в позвоночнике!.. Ему уже не спастись, и не хотелось спасаться.

Все вышло наоборот.

Она спасала его, и змеи, душившие Алекса много лет, вдруг как-то сдали назад под Маниным неистовым напором.

Они сдали назад в изумлении и страхе – Маня оказалась сильнее змей!.. Может, просто потому, что ничего о них не знала.

Впрочем, не существовало такого, чего бы она о нем не знала!

…Но ведь так не бывает!.. Так не может быть!

Или может?..

Но вот же оно есть – самое сильное, напряженное, чувственное, глухое, принадлежащее только ему. Никому на свете она не могла принадлежать, только ему, ему одному, всегда ему!..

Всегда – какое прекрасное слово!.

.

Она трогала, гладила, ласкала и узнавала его всего – от длинных волос до пяток, их он почему-то стеснялся, а ей было дело и до его пяток!..

– Мне щекотно.

– Что?

Она подняла голову, всматриваясь в темноте в его лицо. Неверный свет от собора, освещенного даже ночью, падал на постель, и он вдруг подумал, что сам Исаакий благословил их на эту невозможную, неистовую ночь, бушевавшую ураганом.

– Не трогай меня там, мне щекотно.