Всё начинается со лжи

— Берите сразу достаточно материала, с учётом, что нам могут понадобиться дополнительные исследования. Я не буду каждый раз гонять к вам пациентку. И особенно бережно с ДНК отца. Нам понадобятся ещё тесты, а это непополняемые образцы, не шикуйте там! — приказала она, на удивление быстро сообразив, что ДНК «отцов» мне, возможно, захочется сравнить. — Все врут. Всё за всеми надо перепроверять, — это она сказала уже мне, положив трубку на рычаг.

И я как никогда была с ней согласна. Фамилию мне Ксения могла хоть президента назвать, хоть Верейского, и при этом соврать — я в любом случае должна была это проверить.

Я уступила Анне Михайловне стул. Нацепив на нос очки, профессор вошла со своим паролем в программу. И я с облегчением выдохнула, когда нужная строчка засветились зелёным.

Разговаривать со мной Тертицкая больше не стала — опираясь на свою клюку, покинула кабинет. Да я и не настаивала. Мне бы теперь результатов дождаться, а там видно будет.

Довольная, я выскочила из корпуса 17А. И, обрадовавшись солнышку и трамваю, заторопилась домой. Солнышку, потому что, поверив синоптикам, выпендрилась сегодня в туфлях, а трамваю, потому что пусть ехать дольше, чем на метро, зато идти от остановки ближе.

Я рванула сломя голову, но, едва преодолев дыру в заборе, врезалась в неожиданно возникшее препятствие.

И чуть не сбила его с ног Верейского.

— Чёрт тебя побери! — прошипела я.

— А я всё думал, откуда ты выйдешь, — подхватил он меня, едва не растянувшуюся во весь рост на мостовой. Поднял мою сумку, безвинно пострадавший букет цветов.

Я ругалась как дворник, что из-за него пропустила трамвай. И пока скакала на одной ноге, в поисках слетевшего с ноги туфля, он оценил пострадавшую композицию как «непригодную для дарения» и швырнул в урну.

  — Могу предложить альтернативу твоему трамваю, Золушка моя, — присев, протянул он мне поднятую лодочку и кивнул головой в сторону машины. — Моя карета не подойдёт? Обещаю, в полночь она не превратится в тыкву.

— Не подойдёт. Да чёрт побери! — засунув ногу в туфлю, уставилась я на дыру на колготках. Видимо, рванула сумкой.

Распрямилась. Выдохнула. Оглянулась.

Да, жалость — это плохо, жалость — это унизительно. Правильно, не зря я не жалела Господина Кобеля, даже думая, что он болен. А сейчас и подавно была отчаянно зла на него. И вид у него был слишком довольный и цветущий для умирающего, не то, что у несчастного потрёпанного букета, грустно поникшего в урне.