Воин-Врач

И вои, приди нужда, за правое дело, свою землю и свою родню биться злее да успешнее станут, как мы тогда у Буга!

В глазах Гната сиял восторг, и кубком он стукнул так же.

— А как увидят во́роны носатые, что ушла их воля, как в песок вода, так подхватят подолы чёрные да и умчатся вскачь к себе. И будут трястись там, за стенами высокими, да ночью со страху кричать во сне!

Голос князя набирал громкость и силу, как раскручивавшиеся лопасти того самого Ми-24, и глаза горели ярым пламенем. Слова, что от самого сердца рвались, жаркие, как кровь, эхом разносились, кажется, по всей корчме.

— Любо! — гаркнул вдруг медведь-людоед. И, за неимением кубка, саданул по столу бочкой, стоявшей перед ним. Стол тягостно охнул, но, вроде, выдержал."

"— Любо!!! — подхватили волхв, и Гнат, и стоявшие вдоль стен неслышными до сих пор тенями братья Грач и Ворон, да ещё трое мужиков, явно не из последних в тайной Буривоевой дружине. Вышло громко, крепко, слаженно.

Под конец пели песни. Тогдашних, протяжных, старинно-былинных, я не знал. Их и Всеслав вспоминал через одну — знать, не для широкого круга лиц были те былины. Но завораживали и какой-то будто древней силой наполняли, когда шелестящий голос волхва поддерживал неожиданно мелодичный басовитый рык Гарасима и слитный хор рассевшейся с нами по лавкам пятёрки ближних людей.

Я, не выдержав, спел про коня. Почему-то показалось, что эта, пожалуй, единственная из репертуара люберецких хулиганов нравившаяся мне, песня будет кстати. И не ошибся. Буривой, зрячий глаз которого чуть затуманился, будто от легкой светлой грусти или наоборот, добрых воспоминаний, сидел задумчиво.

— Напой-ка ещё, Врач. Нездешние слова-то, не враз запомнить вышло. А Россия — это, знать, земля наша, русская? —уточнил он.

— Да,— кивнул я. — В моё время так звали, после долгого перерыва. Почти сто лет иначе называли, потом только наново вспомнили. Да не всё, к сожалению. Если получится у нас задуманное — не забудут. Ни свои, ни чужие. Никогда.

На второй раз, на «бис», словам про брусничный свет и кудрявый лён подпевали все. И свет глаз — серых, голубых, зелёных — говорил о том, что песня, родившаяся на тысячу лет раньше, будет жить, как и в моём времени, где почти каждый знал хотя бы пару-тройку строчек-куплетов, а слова считал народными.

Утром нас с Гнатом пришли будить два мальца лет по двенадцати.

— Здравы будьте, батюшка-князь да дядька-воевода! Дедко-Буривой к заутроку кличет.