Циклон с востока

Но когда он вырвется, Ливанчук ему будет не нужен. Пристрелит его, и дело с концом. Диверсант заметил движение и, прикрываясь геологом, резко развернулся всем телом в сторону Буторина. Их глаза встретились. Виктор хотел было крикнуть, чтобы диверсант не стрелял, что он даст возможность ему уйти. Надо было как-то тянуть время, чтобы придумать, как спасти заложника, но тут тишину леса разорвал выстрел. Диверсант закричал, геолог рванулся всем телом и, споткнувшись, упал на снег. Он попытался подняться и побежать, но поскользнулся и упал. Буторин выругался и бросился вперед. И только теперь он понял, что бородатый корчится на снегу, зажимая руку, в которой недавно был пистолет. Рука была окровавлена.

Вытащив из кармана пистолет, Буторин стал приближаться к раненому. Слева, ухмыляясь поднялся охотник Федоров со своим охотничьим карабином. Он деловито передернул затвор, выбрасывая стреляную гильзу, и подошел к геологу, который лежал на снегу и никак не мог отдышаться, все еще не веря в свое спасение.

— Ничего, Захар, — добродушно улыбнулся охотник, — ничего. Бывает и хуже, но реже.

Бородатый сидел со спущенным с одного плеча полушубком, и пока ему перетягивали жгутом руку, бинтовали рану, он скалил зубы от боли и зло смотрел на Буторина. Узнал он одного из тех оперативников, что приходили в его липовый лагерь. Виктор бился с ним около получаса, но главарь диверсантов не промолвил ни слова. Всех четверых диверсантов развели в разные стороны, чтобы они не могли общаться между собой и не слышали допросов своих товарищей. Буторин подсел к освобожденному геологу, которому охотник налил в кружку пятьдесят граммов водки и заставлял выпить."

"— Пей, пей, Захар, — требовал Федоров. — Ты и сам сейчас не ощущаешь, не понимаешь напряжения. Оно всегда так. Пока не хватанешь водочки, не отпустит внутри, не расслабишься.

Геолог вздохнул и одним большим глотком выпил содержимое кружки. Охотник с добродушной усмешкой кивнул и протянул закуску — кусок черного хлеба с салом и нарезанным кружочками луком. Ливанчук схватил кусок хлеба и, откусив от него, принялся жевать, вытирая рот тыльной стороной руки.

— Ну, как ваши дела? — спросил Буторин.

— Теперь нормально, — кивнул мужчина, продолжая жевать. — Самое страшное было, когда ребят моих они постреляли и с собой заставили идти. А потом еще, когда вы со своим другом пришли. И сказать вам ничего не мог, потому что и вас бы тогда убили, и страшно было видеть, как вы уходите, страшно оставаться одному с ними.