Циклон с востока

И оба понимали, что произошедшее говорит лишь о том, что планы диверсантов известны органам, что вербовка Горелова, похищение его детей не тайна для НКВД. И теперь каждого поставили перед выбором: либо высшая мера наказания в условиях военного времени, либо снисхождение суда для тех, кто искренне раскается и будет сотрудничать со следствием.

Как и предполагали Шелестов с Крапивиным, эти двое и вся их группа, нацеленная на диверсию на Хабаровском нефтеперерабатывающем заводе, была составлена из людей, являющихся гражданами СССР. Но это были затаившиеся враги, те, кто верил в гибель советской власти, падение Советского Союза. А после войны им, конечно же, было обещано сытое и беззаботное будущее за заслуги перед теми, кто в этой стране станет полным хозяином.

И если в начале вербовки, год или два года назад, эти люди верили в падение Советского Союза, то теперь, видя, что происходит на фронтах, каждый хотел бы увильнуть, отказаться от враждебных действий против своей страны. Но все были повязаны кровью, преступлениями против государства и советских людей. Не было у них пути назад. Но тут, как ни странно, надежда выжить у них появилась.

Шелестов допрашивал человека по фамилии Русаков. Худощавый человек с недельной щетиной на впалых щеках и бегающим взглядом. Молчал недолго. Минут тридцать, но потом стал понимать, что иного выхода, кроме как поверить допрашивавшему его человеку, у него нет.

— Взвесьте все «за» и «против», Русаков! — Шелестов, ходивший по кабинету, подошел к арестованному и хлопнул его по костлявому плечу. — Позорная смерть предателя, врага народа или шанс выйти живым после срока. Ваша помощь сейчас и… нет, вас не простят, никто не забудет вашего преступления. Просто учтут ваше раскаяние, вашу помощь в борьбе с врагом и дадут вам еще один шанс начать жизнь сначала. Понимаете вы, Русаков, вам жизнь предлагают!

— Понимаю, гражданин следователь, — тихо сказал арестованный, стиснув пальцы на коленях. — Что я должен делать?

— Когда вас завербовали и привлекли к антисоветской деятельности?

— Еще в конце сорок первого. Когда я бежал из военного эшелона. Дезертировал… Немец тогда далеко продвинулся, на юге меня поймали какие-то люди, поняли, кто я, и пообещали сдать в военную комендатуру, я испугался, меня могли там же к стенке поставить, такие дела были. А эти меня вроде как спасли. А потом я с ними мост взорвал. Сам не знаю, как я ввязался в эти дела. Жить хотелось, смерти боялся, а они говорили, что не надо бояться.