Красный вервольф

Сыпались шуточки, обсуждали чью-то личную жизнь, и ни слова о чем-то важном, будто существовал негласный запрет на обсуждение актуальной повестки. Мол, про дела мы говорим на работе, а в клубе мы расслабляемся, обсуждаем женские прелести, спортивные состязания и играем в настольные игры. Может, кстати, так оно и было.

Гвоздем программы был лысый. Он балагурил, сыпал анекдотами и шуточками, подкалывал всех подряд. А вот его как-то цеплять будто бы опасались. Что за хрен такой, интересно? Вроде как он из Абвера…

Да уж, а офицеры-то явно не бедствуют. Стол ломился от закусок и разномастных бутылок. Певичку они явно тоже привезли с собой, на местную она не похожа совершенно. В центре появилось несколько танцующих пар. Упустить возможность «понюхать воздух» я не мог, так что улучил момент, когда граф увлекся разговором с лысым Юргеном и пошел побродить по клубу.

Слово «вервольф» я услышал где-то через один столик от компании лысого штурмбаннфюрера. Приостановился, прислушался.

— Он вылетел из кустов, огромный, под три метра ростом, с волчье головой и горящими глазами, — полушепотом рассказывал молодой гауптман с мертвой головой на фуражке. — Бросился на них. Пули ему были нипочем, когтями он рвал направо и налево. Пять секунд — и все было кончено!

— Брешешь, — заржали за столом.

— Так это же не я видел, это шофер рассказывал, который с ними ехал, — гауптман выпучил глаза. — Я просто пересказываю.

— А шофера тот вервольф почему не сожрал тогда?

— Шофёр русский, русское мясо вервольфы на дух не переносят!

— Да брось! И ты поверил?!

— А может просто вервольф этот был русским, вот своего и не тронул?

— Русский вервольф? Хм…

Тут кто-то бросил на меня взгляд, и я двинулся в сторону стойки, чтобы не привлекать лишнего внимания к своей персоне. На губах сама собой зазмеилась лыба. А молодец Яшка-то наш! Уже дошла история до герров-офицеров, вовсю судачат, добавляя от себя драматические подробности."

"— …он тогда говорит: «Дави ее, прибавь скорость!» Шофер прибавил, а мертвая баба руку протянула, и машина колом встала, чуть не перевернулась.

— Тело человеческое, а голова волчья.