100 великих узников

Комендант крепости доносил в III Отделение, что узник ""неотступно просит позволения писать к матери и к жене своей единственно о своем здоровье, воспитании детей своих и некоторых домашних распоряжениях, не объявляя отнюдь о месте пребывания своего"". Ему отвечали, что хотя государственным преступникам, осужденным в каторжные работы, и дозволено получать письма, самим им писать запрещено. Лишь в январе 1829 году И. В. Поджио разрешили изредка писать жене и матери, но только о своем здоровье и домашних делах.

"

"А Мария Андреевна еще в марте 1828 года обращалась к всесильному А. Х. Бенкендорфу с письменной просьбой открыть ей место пребывания мужа, так как она хочет отправиться к нему. В апреле ей было объявлено, что ""еще не имеется положительного сведения о месте его пребывания"". В августе того же года через III Отделение она обратилась уже к самому государю с прошением сообщить, где находится ее муж, чтобы она могла ""соединясь с ним, исполнить до конца своей жизни… данную перед Богом клятву не оставлять его в несчастии и быть истинною матерью пятерых его сирот и нежнейшей дочерью престарелой его матери"".

Высочайшего ответа на прошение не последовало, и за все это время несчастной молодой женщине удалось только узнать, что в Сибири ее мужа нет. А где он, жив или умер — никто ей не мог сказать…

Истину знал отец, но он молчал и все пытался уговорить дочь отказаться от мужа.

В декабре 1830 года Мария Андреевна вновь подает в III Отделение прошение, в котором называет себя ""вдовой живого мужа"", напоминает о своем ребенке, который родился ""через несколько недель после ужасного события, которое отняло у него его несчастного отца"". А ""несчастный отец"" в это время томился в Шлиссельбурге, был лишен прогулок, ничего не знал о происходящих в мире событиях. Княгиня М. Н. Волконская, встретившая И. В. Поджио уже на поселении, рассказывала, что во все годы заключения в крепости он видел только своего тюремщика, да изредка коменданта. Его оставляли в полном неведении всего, что происходило за стенами тюрьмы; его никогда не выводили на воздух, и, когда он спрашивал у часового: ""Какой у нас день?"" — ему отвечали: ""Не могу знать"". Таким образом, он не слышал о польском восстании, об июльской революции, о войнах с Персией и Турцией, ни даже о холере.