Коктейльные вечеринки

Но после работы не получается иначе, Машенька. Мне это необходимо. Такие вот издержки профессии.

– Иначе и не надо, – шепнула она.

И в очередной раз поразилась сладости его губ, не в переносном смысле, а в самом прямом. Они были как клубника, с норильского детства навсегда желанная ягода.

И вдруг оказывается, что всего этого не будет! Хоть Женя и сказал только про неделю, Машу пронял ужас. И неделя без него казалась бесконечной, и, главное, почему-то не верилось, что он к ней вернется.

Эта мысль – или не просто мысль, а догадка? – была такой отчетливой, что вырвалась словами:

– Это почему еще? – Он посмотрел на нее почти с испугом. – После Ярославля павильонные съемки, они на «Мосфильме».

– Ко мне не вернешься… – с совсем уж детским глупым отчаянием пробормотала она.

Женя заглянул ей в глаза с каким-то особенным вниманием, потом притянул ее к себе и снова стал целовать, то ласково, то больно сжимая плечи.

– Вернусь, дружочек, – приговаривал он между поцелуями. – А ты меня будешь ждать, правда? Ждать и хотеть… Если б ты знала, как это… когда тебя так бешено хотят… – Он вдруг оттолкнул ее и, сев на край кровати, сказал как выстрелил: – В этом моя сила!

Зачем он это делает, зачем?! Зачем целует, доводя до исступления, зачем отталкивает, зачем продолжает поглаживать ее ногу так, что по ней мурашки бегут, впиваются в тело? Маша боялась, что сейчас закричит, зарыдает, и Женя, конечно, сразу ее выгонит, истеричку.

Но он лишь провел по ее ноге последний раз и сказал голосом уже ровным и чуть рассеянным:

– Ну, иди, милая, пора. Из Ярославля позвоню. Во сколько ты завтра к матушке зайдешь?

Он рассеянно смотрел, как Маша одевается, грустно пошмыгивая носом, потом быстрым движением пригладил рукой ее волосы, и она ушла.

Посидела на Тверской возле книжного магазина на бывшей троллейбусной остановке, которая год назад стала автобусной, потом поболталась в автобусе до Сокола, потом нырнула в сплетение поселковых улиц, как в воду… Все это немного успокоило, уняло досаждающую дрожь. К той минуте, когда Маша открыла калитку и пошла по травяной тропинке, глупость собственных мыслей уже была ей так очевидна, что оставалось только недоумевать: с чего она взяла, что Женя ее бросит, почему пришла в такой ужас от перспективы недельной разлуки? Ей казалось, что даже морозовский дом смотрит на нее с удивлением всеми своими окнами.

Окна первого этажа были ярко освещены и поэтому закрыты, чтобы мошки на свет не налетели.