Сибирская Вандея

– При трупе оказался партийный билет, да только… фальшивый. А в спине три пули, и керосином несет – спасу нет! Теперь того и жди очередной листовки – «коммунисты-поджигатели». Я приказал арестовать начальника станции и охранников, дежуривших ночью на путях.

– Приказал арестовать, а теперь прикажи освободить.

– Это почему? Я дал задание срочно закончить следствие и – на Коллегию! К стенке подлецов!

– Снова начнется сказка про белого быка: мы им в зубы – они нам под микитки! Еще не хватает, чтобы они нас транспортными катастрофами порадовали… Освободи, освободи, пожалуйста!.

– Эх, товарищ Прецикс, товарищ Прецикс!

– Приказываю освободить!..

Из Барнаула домой Филатова добралась каким-то другим пароходом.

Подходя к своему дому, Юлия Михайловна прибавила шаг.

У ворот толпились соседи, набежавшие с улицы, как это бывает, когда в доме большая беда.

Мать бросилась ей на шею:

– Нет у нас больше папы, Юлия!..

В комнате пахло ладаном. Михаил Макарович лежал на двух столах, составленных вместе, накрытый простыней… В завозне сосед-плотник строгал доски.

Юлия, шатаясь, подошла к столу, подняла простыню и повалилась на пол: обгоревшее лицо отца было страшным.

Когда на Переселенческой занялось обжещитие, Михаил Макарович первым прискакал с водовозкой, еще до пожарников полез по лестнице на второй этаж, а стропила и рухнули. Не сразу, а только после того, как приехали пожарники, вытащили кое-как старика из-под углей.

Эти печальные подробности осунувшаяся и подурневшая Юлия узнала от Пономарева на очередном свидании с ним.

– Не могу я, товарищ Пономарев, омерзела мне работа в их подполье… омерзела…

Он пожал плечами и, прощаясь, участливо сказал:

– Потерпите, Юлия Михайловна.

После взбалмошной неровной весны лето сразу ударило жарой. Небо с полудня затягивалось пыльным маревом, и солнечный диск даже в зените казался раскаленным медяком: доплюнешь – зашипит. Колыванцы день-деньской лазили в холод погребов, где таились крынки и логушки с пенистым квасом, от которого зубы ломит.

Встречаясь, тропинские, вьюнские, скалинские мужики жаловались на жару.

– Пекло, язви ее в погоду!.. О хлебушке сердце тоскует…

– Насчет хлебушка – зря… Сев поздний нонче был, и дед Силантий, слышь, всё дождя ворожит. А вот косить бы – в самый раз!..

– Сказывали, в Ревкоме уже делянки отводят.

– Получше, поди, коммуне?

– Дык, оно, как сказать… Власть ихняя. У хлеба не без крох…

Пятого июля по Колывани и по ближнему селу Вьюны пошли десятские.