Сокровища Валькирии: Стоящий у Солнца

 – Она чуть не плакала. – Как снежный человек…

– Я тебя люблю, – неожиданно признался он и испугался своих слов.

Она замерла, снова уткнувшись ему в колени. Потом тихо сказала:

– Уезжай… Пожалуйста… Я тебя никогда не забуду, Мамонт.

– Прости меня… Я остаюсь здесь.

Ольга медленно выпрямилась – в глазах стояли слезы.

– Если бы могла показать тебе сокровища – показала бы! Я чувствую, что ты хочешь, верю тебе… Показала бы, а ты бы успокоился и, может быть, уехал. И моя совесть осталась бы чиста… Но Атенон не позволит ввести изгоя в сокровищницу! Только ему можно…

Она оборвала себя на полуслове – сказала что-то лишнее, запрещенное, и испугалась. Но это имя – Атенон – было еще одним странным и таинственным именем, прозвучавшим из ее уст, и потому Русинова подмывало спросить о нем. Кто же это – всемогущий распорядитель, способный позволять и запрещать?..

Ольга смотрела с мольбой, словно предупреждая все возможные и невозможные вопросы.

– Ничего. – Он огладил запястьями ее волосы. – Твоя совесть чиста в любом случае.

– Тебя же поймают, Саша! – сказала она с безысходностью. – А я никак не могу убедить! И все потому, что не хочу, чтобы ты уезжал!

– Спасибо тебе. – Он поцеловал ее в глаза и ощутил соль слез.

«Повинуюсь року! Будь что будет!»

Она дышала в бороду, и от этого горячего тихого дыхания кружилась голова. Он все плотнее сжимал руки на ее плечах и, как тогда, в каменном мешке, боялся потерять чувство реальности…

– Мне пора, – еле слышно прошептала она. – Я еще приду… Сегодня ночью. До утра…

Проводив Ольгу, Русинов не находил себе места. Она предупредила, чтобы он не выходил на улицу, и потому он метался по своей комнате от окна к окну. Потом в дом вернулась Любовь Николаевна с цветами. Набрала в вазы воды и расставила повсюду, а один букет с тремя высокими сиреневыми ирисами внесла в комнату к Русинову. Потом стала собирать на стол – было около двух часов дня.

После обеда Любовь Николаевна истопила баню – он даже и не заподозрил, что ему приготовили сюрприз, – не чаял смыть с себя пещерную грязь! Как у армейского старшины, получил у нее просторную белую рубаху, кальсоны и полотенце.

– Ступай, – велела старуха. – Пока на улице никого нет…

Он парился часа три, чуть ли не на четвереньках выползая в маленький чистый предбанник, чтобы перевести дух. Размякшая, распаренная молодая кожа на ладонях одрябла, состарилась, трещины затянулись и перестали кровоточить.