О чём книга «Sindroma unicuma. Эпилог»
Живой ветер весны шевелил листьями, создавая ощущение невесомого пуха. Мэл предпочитал приоткрывать окно на ночь, чтобы целый мир жизни и цветения вторгался в его комнату — зеленая стихия зашумела сочной листвой и свежим миндалем. Судебный процесс над Ромашевичевским и Эльзой Штице происходил под напряжённым любопытством прессы, как будто каждое слово их разговоров уже стало историей....Яблоко из пророчества, предсказанное оком! Следующее видение реализовалось — и года не прошло. Чей это подарок? Кто заходил в лабораторию, покуда на практических занятиях из меня лепили висоратку?
— Много народу мелькало, — развел руками Брокгаузен. — Не припомню точно.
Яблоко пахло чудесно. Летом, душистыми травами, медом… Как и букеты, что присылали зимой в медстационар.
Сердце ёкнуло, замерло и забилось тревожно.
Подняла голову та, что стала моим вторым «я». Насторожилась, да поздно. Меня уже не было в лаборатории. Сдуло, унесло.
Я стояла на вершине холма, подставляя лицо ветру, и юбка до щиколоток трепалась парусом.
Сделав ладонь козырьком, оглядывала с высоты косогоры, овраги, поля, рощи, свежую пахоту и озимые…
Левым краем идет темная кайма леса. У горизонта — далекая гряда гор со снежными шапками. Солнце в зените и косяки перьевых облаков. Блеск звонкой речушки, в которой ивы полощут длинные косы. Заливной луг с пятнами васильков и ромашек… Он идет ко мне. Приближается. Гладит, ласкает рукой полевое разнотравье… Этот мир — мой. Он дарит его мне. Кладет к моим ногам. Бери и владей…
Очнувшись, я поняла, что щеки мокры от слез. Долго плескалась у раковины, а краснота не проходила с глаз. Надо бы сделать холодные примочки.
Взяв нож, разрезала яблоко на дольки. Первая долька — мне. И вторая — мне. И третья — тоже. И четвертая.
Нельзя делиться. Ни с кем. А с ним и подавно нельзя.
Жевала механически и смотрела в окно. Чертовски соленая осень.
Цветы, что приносили в стационар, были от него, а я не догадывалась. Разве неожиданное открытие что-то меняет?
Он будет ждать. До конца жизни, как показало пророческое око. И неважно, куда нас забросит судьба. Октябрь навсегда сохранит вкус этой осени на губах.
Свой выбор я сделала давно. Простите, Альрик Герцевич. За всё.
Сегодня город давил на меня. Душил за горло. Лишал воздуха. Надел каменный мешок на голову.
Мэл подошел и притворил окно на кухне.
— Осторожнее, простудишься. Почему сидишь в темноте? Что случилось? Ты сама не своя. Говорила, день прошел хорошо. Кто-то обидел?
Я замотала головой и уткнулась в его грудь, успокаиваясь размеренным стуком сердца.
— Снова жар, хотя недели не прошло. Луна идет на убыль. Неужели заболела? — встревожился Мэл.
Я потянула его в комнату, к креслу. Чтобы, устроившись на его коленях, пригреться и задремать, вздрагивая во сне непонятно отчего. Чтобы сбежать от тоски, сдавившей сердце стальным обручем.
