Благие намерения. Мой убийца

Когда Бейнс валялся на полу, Алан – возможно, не отдавая себе отчета, что слуга мертв, – поднял тяжеленный граненый графин с виски и несколько раз опустил его на лоб мертвеца – пока не проломил. А потом, по всей видимости не удовлетворившись результатом, долго бил ногами то, что – к этому времени даже он должен был понять – стало трупом. Причем с такой жестокостью, что сломал три ребра.

Складывалось впечатление, что, обнаружив письма, Алан вновь впал в ярость. Такое необузданное бешенство совершенно не вязалось с вкрадчивыми, ленивыми манерами Ренвика. Конечно, он обладал исключительной силой, но ему следовало об этом знать и не распускать руки.

Мне и сейчас сложно объяснить, почему для меня все перевернулось. Меня же не смутил один удар; почему я должен был чувствовать себя иначе, если их было десять? Так или иначе, зал суда я покинул до того, как присяжные вынесли Алану неизбежный приговор, испытывая угрызения совести и чувство гнева на весь мир, включая инспектора Вестхолла и врача. Кстати, впоследствии я обрадовался, услышав, что во время дознания из его машины украли медицинский чемоданчик.

По пути домой я специально сосредоточился на Вестхолле – хотел поставить себя на его место. Насколько я мог судить, он значительно продвинулся в деле, и я раздумывал, что именно ему известно. Например, миссис Килнер беспрепятственно подошла к двери квартиры, – не его ли это ловушка? Что он про нее знал? Удовлетворило ли въедливого полицейского мое объяснение насчет чека и каковы шансы, что за мной следят? Приходилось постоянно быть начеку, вести себя очень осторожно и не выдать, что я знаю больше, чем следовало. Потому что на месте инспектора Вестхолла я бы мистера Р. Х. Сэмпсона без присмотра не оставлял.

С намерением увидеть происходящее глазами общественности я прикупил вечернюю газету и пошел к себе домой. Решено: Алан должен срочно уехать, причем уехать так, чтобы не бросить на меня и тени подозрения. Я и раньше не планировал влезать из-за него в неприятности, однако теперь наконец стало ясно, что ему в принципе не следовало помогать."

"Сложность заключалась в том, что я не понимал, как от него тихо и мирно избавиться – и при этом не помочь. Эта мысль заставила меня осознать – к сожалению, слишком поздно, – что меня провоцировали делать один неправильный шаг за другим, что первые шаги я предпринял, когда у меня не было полного понимания происходящего, и что я совсем позабыл про свою обычную профессиональную осторожность.