Триггер

Так — страшилки для детей.

— Вот крест вам. Призрак как есть.

— А подняться на чердак можно?

— Можно, конечно, если не страшно.

Улыбаюсь шире. Напугали ежа голой попой. Уже собираюсь выйти с веранды и отправиться наверх, когда Персидская поднимается с кресла следом за мной.

— Я тоже хочу на чердак."

"Эти пять слов пьянят ещё сильнее. Сейчас я готов сражаться хоть с полчищем привидений, хоть с самим собой. Впрочем, в моей личной войне почти выброшен белый флаг капитуляции.

— Идём, — киваю Кате и мы отправляемся на поиски доброго умертвия.

— А ты реально не боишься? Мне что-то страшно, — шепчет Персидская, стараясь держаться ко мне поближе. Мне это тоже нравится, так что возникает совершенно неуместное мальчишеское желание рассказать ей пару выдуманных историй, чтобы она испугалась ещё больше.

— Реально не боюсь. Я в такую херню не верю.

Свечу фонариком на телефоне, осматриваясь. Мы попали в настоящее царство старинных вещей. Ну или старых. Статуэтки, картины, стулья с изогнутыми спинками.

Лама с потрёпанным бордовым абажуром.

— На месте призрака я бы тоже тут завёлся. Антураж самый подходящий, — мрачно шучу я, заглядывая в каждый уголок. Что и следовало ожидать. Никого.

— А здесь здорово.

Катя отходит на шаг от меня, и у меня снова вскипает в венах потребность вернуть её себе. Проводит пальцем по запылившемуся портрету, всматриваясь в изображение.

— Кажется, это Пётр Андреевич, только моло…

Договорить не успевает. Тонко вскрикивает и кидается ко мне, когда из тёмного угла выскакивает… чёрная кошка.

— Твою ж!

Инстинктивно сжимаю пальцы Кати, которая схватилась за мою руку. Можно же обделаться так — хоть веришь в призраков, хоть нет. Сердце колотится в горле, но виной этому не только «призрак коммунизма». Персидская близко, улыбается чуть смущённо, а глаза тёмные, как два бездонных колодца. И сейчас мне становится насрать на всё. Потом буду себя сжирать за то, что сейчас хочу сделать. И сделаю. Всё потом.

Сейчас — только голод по женщине, которую захотел сразу.

Которая с ума сводит при одном на неё взгляде. Губы её в поцелуе сминаю, жадном и глубоком. Даже не целую — трахаю её рот. Она пахнет дурманом и давно забытыми ощущениями, и сейчас, когда сама льнёт ко мне, хочется только одного — иметь её так, как никогда никого не имел.

Телефон падает на деревянный пол, соприкасаясь с ним с глухим звуком. Фонарик не гаснет, только устремляет вверх луч света, в котором танцуют пылинки.