Берлинский транзит

У него были круглые щеки, изогнутые полумесяцем брови, большой чувственный рот и нос картошкой. Он был одет в серый костюм и темную рубашку.

— Проходите, — улыбнулся проводник, — и можете сразу положить ваши чемоданы в душевую кабину, чтобы они не мешали вам в купе.

— Так мы и сделаем, — кивнул пассажир, протискиваясь в вагон. За ним, подняв оба чемодана, поспешил его водитель, высокий молчаливый парень в кепке и кожаной куртке.

Водитель покинул вагон уже через минуту. Как раз в это время на перроне появилась странная пара. Мужчине было далеко за шестьдесят. Он был выше среднего роста, элегантно одетый в серые брюки и синий клубный пиджак. Редкие седые волосы были аккуратно подстрижены. У него была характерная запоминающаяся внешность — большой нос с горбинкой, седые кустистые брови, нависшие над глазами, тонкие, упрямо сжатые губы и едва заметный шрам на подбородке. В нем чувствовалась та внутренняя сила, которая отличает аристократов или индивидов с сильной волей от прочих людей. Рядом шла его спутница. Ей было лет тридцать пять или сорок — во всяком случае, точно не больше. Ростом она была почти как ее спутник. Эффектная блондинка с обращающими на себя внимание длинными ногами, высокой грудью и широкими бедрами. Она была в голубом брючном костюме явно от кого-то из известных французских модельеров. В руках — характерная сумочка с логотипом «Dolce & Gabbana». Туфли на высоких каблуках тоже были этой марки."

"Эту пару сопровождали двое мужчин, которые несли сумки и чемоданы. Они показали билеты проводнику, сообщив, что парочка проследует в третье купе. Проводник приветливо кивнул, с любопытством посмотрев на молодую спутницу пожилого господина. В последнее время такие пары встречались все чаще и чаще. Пятидесятилетние мужчины, которым в момент развала Советского Союза было тридцать, часто меняли своих прежних жен на новых, с модельной внешностью. Устоявшееся мнение, что эффектные блондинки всегда дурочки с куриными мозгами, не соответствовало действительности. Хотя с точки зрения интеллигентов-шестидесятников, они так дурами и оставались — не читали книг, ничего не знали о культуре, не отличали Пикассо от Ренуара, а Кандинского от Ван Гога, путали Мравинского со Стравинским или Тарковского с Кончаловским.

Но, по большому счету, разве многие могут похвастаться подобной эрудицией? И разве она помогает зарабатывать деньги, если вы не искусствовед или культуролог? Да и в этом случае вы получаете ничтожно мало за свои академические знания.