Фулл сайз. Только не в меня

Глава 17

Макар ЯрцевИ зачем я отпустил Маришку с этой толстой дурындой не пойми куда? Нет у меня ответа на этот вопрос. Хотя, стоит ли лгать самому себе? Этой чертовой белоколготочницы стало слишком много в моей жизни. Чересчур. Может клин вышибить клином. Забуриться к Борюсику после посещения Федьки, и снять какую-нибудь бабу подороже: стройную, глупую, как пробка, совершенную противоположность, поселившейся в моем доме, катастрофе в дольчиках. Но тот факт, что я слишком много думаю о шпионке, которой я сдуру доверил свою дочь, не может меня не настораживать. Это точно какая-то неизвестная науке болезнь, поражающая мозг злобных дядек.

Федор не похож на себя. Всегда цветущий мужик сейчас больше напоминает бледный овощ, по колеру сливающийся с наволочкой на казенной подушке. Но при виде меня его взгляд становится более напряженными и, как мне кажется, испуганным. Вот уж странность.

– Пришел, – тихий голос больше похож на шелест, выходит со свистящим каким-то звуком из моего друга, и это мне неприятно, вызывает отвращение. Хочется смыться малодушно, чтоб не видеть руины человека, которого я помню совсем другим. Но я все же усаживаюсь на дешевый стул возле кровати. – Это хорошо. Я ждал.

– Слушай, я завтра же займусь твоим переводом в другую больницу, – ободряюще улыбаюсь, хотя знаю, что Федька врач и понимает в своем состоянии гораздо лучше меня.

– Нормально мне здесь, тем более, что это все ненадолго. Мы же в этой больнице с тобой и познакомились. Не забыл? Так что все должно закончиться, там где началось, – улыбка на лице Федора вымученная и ненатуральная, вдруг превращается в застывшую маску. – Дождался я все-таки. Главное, что успею. Макар, отпусти мне грехи.

– Да не батюшка я, грехи отпускать. Что ты придумал? Я позову врача. Федя, слышишь, тебе помогут.

– Не помогут. Молчи и слушай. Времени мало. Бумага, бумага. Напишу, – шепот бредовый меня пугает даже больше чем перекошенное лицо друга. – Борис, авария. Не пускай. Вера. Я виноват. Макар. ДНК-тест. Маришка. Сделай. Найди акушерку. Она на пенсии. Ребенок женщины не умер. Он ее, точнее она…

Сую в непослушные пальцы друга свой Паркер и лист выдранный из ежедневника, но Федор уже не может писать. Смотрит в потолок остекленевшими глазами. И плевать он хотел на, заполняющих небольшую палату коллег и вообще на все вокруг. Ему уже не больно.

Прихожу в себя только на улице. Ледяной воздух пробирает до костей, а может меня просто, трясет от нервного напряжения.

Голова гудит от напряжения.