Тибо, или потерянный крест

в моем чреве!

— Армия, которая сражается для того, чтобы вновь завоевать для вас Иерусалим, не может ждать, пока он вырастет. А я не могу всю свою жизнь провести здесь. Я пришел сказать вам, что вчера в соборе Акры первые люди Сирии, а также Англии и Франции единодушно...

— Со мной, кажется, не советовались? — перебил раздраженный тоном англичанина Филипп де Дрё. — Однако, мне кажется, я вхожу в число этих людей?

— Ваш брат, граф Роберт де Дрё, высказался за вас. Вы будете протестовать против его решения?

— Разумеется, нет! Но меня возмущает беззастенчивость, с которой в Акре распоряжаются королевой, ее рукой, ее сердцем, ее жизнью — так, будто она всего лишь ставка в политической игре.

— Так оно и есть... во всяком случае, если не она сама, то ее корона! Она не может носить ее одна, и вы прекрасно это знаете!

Изабелла вмешалась, положив руку на руку пылкого епископа:

— Благодарю вас за то, что заботитесь обо мне,

Ваше Преосвященство, но король Ричард знает, что делает, когда говорит о государственных соображениях дочери Амальрика и сестре Бодуэна Великого — я правильно поняла вас, кузен?

— Правильно.

Повторяю: претендент был избран единодушно, ибо не найти никого лучше для этой страны, а также для Франции и Англии. И для вас тоже, кузина. Помимо того, что он — благороднейший и доблестный рыцарь, любезный и мудрый, в его жилах течет кровь Капетингов, смешанная с кровью Плантагенетов, потому что он — одновременно племянник Филиппа Французского и мой собственный. Мы выбрали графа Генриха II Шампанского. .. и я имею честь представить его вам, — добавил Ричард, обращаясь к блестящему собранию; толпа по его знаку расступилась, все повернулись к дверям.

На пороге показался, в сопровождении своих рыцарей, человек лет тридцати, не очень высокий, но приятной наружности, с темными волосами, усами и глазами непонятного цвета: они были так глубоко посажены, что их оттенок не удавалось различить. Он хмурился, что придавало ему суровый вид, но хмурился лишь потому, что еще не смирился со своим избранием и был в дурном настроении.

Он не желал трона, и еще менее того ему хотелось жениться на незнакомой женщине, о которой он только и знал, что она не только не девственница, но уже познала объятия двух мужчин, да ко всему еще и беременна.

Генрих, не желая ничего слышать, жестоко поспорил с баронами и Ричардом. Во-первых, его нисколько не привлекала мысль о том, что придется провести остаток жизни на этой выжженной солнцем земле.