Тибо, или потерянный крест

Все, на что способен Онфруа, это пощипывать струны и мурлыкать любовные песенки, но, боюсь, с мечом он управляется хуже, чем с лирой. Очаровательный трусишка!

— Трусишка? Внук коннетабля, такого мужественного человека? — презрительно уронил Тибо. — Мне трудно в это поверить! А что говорит Рено Шатильонский?

— Он старается быть обходительным с супругой, поскольку феод ему достался благодаря ей, к тому же любовь Онфруа к Изабелле на руку его политическим интересам... и нашим тоже; таким образом, все преемники этого несчастного прокаженного теперь у нас в руках.

Ну так что — уступаешь ты мне этого коня?

Тибо хоте было повторить, что об этом и речи быть не может, но Роже Ле Дрю его опередил.— При всем моем уважении к господину сенешалю, — сказал он, — я никогда не позволю, чтобы кто-то брал одного из коней Его Величества, и так будет до тех пор, пока жив наш король. И уж тем более — чтобы кто-то брал Султана!

— Ладно тебе! Чуть раньше, чуть позже... Я подожду. Я всегда умел ждать!

И его мрачный смех раскатился и затих под высокими сводами просторной конюшни.

Три минуты спустя Тибо оседлал Султана и пустился скакать галопом по дороге, ведущей в Вифанию. Если Изабелла разлюбила его и теперь любит другого, пусть скажет об этом сама. Он слишком хорошо знал, насколько коварен его отец, чтобы полностью и безоговорочно поверить его словам. Казалось, человек, когда-то давший ему жизнь, теперь поставил перед собой задачу отравлять ему эту жизнь. И удавалось это ему как нельзя лучше, потому что в груди Тибо, когда он соскочил с коня у монастырских ворот и яростно дернул веревку колокола у входа, кипела неукротимая ярость.

И все же эта ярость утихла, когда его провели в окруженный прохладной внутренней галереей сад с пряными травами, над которыми высились черные кипарисы. Здесь царил такой покой, что всякий гнев, даже не находящий исхода, казался святотатством, и Тибо почувствовал, как боль покидает его.

Но навстречу ему вышла вовсе не Изабелла, а сама настоятельница, он издали увидел ее белое платье и черное покрывало, задевавшие верхушки тимьяна, лаванды и майорана.

Большой золотой наперсный крест свидетельствовал о ее сане. Тибо почти не удивился, узнав обрамленные строгим белым апостольником черты лица вовсе не матушки Иветты, а Элизабет де Куртене, его приемной матери. В порыве нежности он готов был кинуться к ней, но она выглядела в своей ноной роли настолько величественной, что он опустился на колени и склонил голову.