Исай

 – Вы о дочери вспоминаете, когда удобно! Девчонка еще в школе на улице оставалась ночевать, когда вы строили свой бизнес!

– А ты, я смотрю, подобрал, да? Шалава! – уже громче выкрикнула мать, а я задохнулась от возмущения и обиды. – Нужно было тебя еще три года назад отдать Ване! И не было бы с тобой проблем! И с хахалем твоим! А лучше – аборт сделать! Но бабка эта, ведьма старая, уперлась! Внуков она, видите ли, хотела! А мы с отцом на тебя столько сил потратили! И денег! Неблагодарная!

Я стерла рукой слезы с щеки. Слова уже не воспринимались так остро. Я просто смотрела на покрасневшее от гнева лицо женщины. Смотрела в ее глаза. И вспоминала свое детство.

С самого рождения меня воспитывала бабушка. Потом, когда пошла в школу, меня никто не встречал и не отводил на занятия, никто не делал со мной уроков, никто не интересовался, что мне нравится, какие книги я читаю, с кем дружу. Даже весь мой гардероб покупался матерью в таких магазинах, о существовании которых я и не догадывалась. Да и размер не всегда мне подходил. Казалось, будто я была частью интерьера в квартире Белокуровых. Забытой частью. А жила настоящей жизнью лишь в доме бабушки. Там я никогда не чувствовала себя лишней и ненужной."

"И с Феликсом. С ним я забывала обо всем. Именно он был моей опорой и поддержкой едва ли не с первой встречи.

– Что ты молчишь, паскуда? – шипела мать.

Я видела, как Феликс дернулся. Я чувствовала, как терпение моего мужа стремительно тает. И все тело напрягается, готовясь встать на мою защиту.

– Спасибо, что открыла мне глаза, мама, – произнесла я едко, но голос дрожал. – Извини, что потратили на меня столько сил и денег.

Мать застыла, глядя на меня. Она перестала сыпать проклятия и оскорбления в мой адрес.

– Нам пора, Фелюш, – тверже произнесла я и потянула мужа за рукав.

Мать, осознав, что я не собираюсь слушать ее приказы, разразилась потоком брани и грязи. Ее слова летели в спину ядовитыми иглами, но я вдруг поняла, что они не ранят. Вернее, не так сильно, как раньше.

Когда мы оказались за стальной преградой, а женский голос стих, Феликс обнял меня, обхватил рукой за подбородок, зафиксировал пальцами, пристально рассматривая следы материнской любви. Вернее, их последствия.

Сквозь пелену слез я видела упрямо сжатые губы и мрачный блеск любимых глаз.

– Прости, родная, я должен был предвидеть… – пробормотал Феликс.

Прикусила губу, увидев на лице мужа глубокие царапины. Мать успела и его «наградить».