Завещание сына

Петру Григорьевичу казалось, что он обнимает нечто неземное. Она, счастливая его обожанием, отдавала себя нежно и одновременно неистово. Заснули они глубокой ночью. А в шесть утра пришел Ваня.

– Я хочу какать, – заявил карапуз с порога."

"Ерожин с трудом поднял голову с подушки и переспросил. Поняв, что его чадо настроено серьезно, отец, пошатываясь, встал и понес сына на горшок. Мальчик через пять минут снова уснул, а Петр Григорьевич больше спать не мог. Он смотрел на спящую жену. Надя откинула одеяло, грудь ее обнажилась. Во сне она была прекрасна. Ерожин вспомнил, как флиртовал с Наташей, и ему стало стыдно. «Неисправимый скот! – ругал он себя. – Иметь такую бабу и заглядываться на других – распущенность и свинство». И Петр Григорьевич дал себе слово романа с Наташей не затевать. Хотя ростовская племянница Петровича, провожая подполковника, в дверях одарила его многообещающим взглядом, от которого он растаял.

Поначалу в рабочем кабинете счастливому су-пругу хотелось спать, и он через силу заставлял себя работать. Но в десять из Перми позвонил Волков, и Ерожин проснулся.

– Вы, как всегда, правы, Петр Григорьевич. Строкова отправилась в Москву не одна. Ее школьная подруга Маша Хлебникова ехала с Мариной в одном купе и до сих пор пребывает в столице. Ее мать и отчим московского адреса Маши не знают. Я вынул из семейного альбома несколько фотографий. Но там ей тринадцать лет. Именно в это время мать Хлебниковой вышла замуж второй раз. С тех пор ни одной ее фотографии в семье они не сделали.

– Плохо. Чеши в паспортный стол, по месту жительства. Пусть отсканируют фото с личной карты. Снималась же она для паспорта, – посоветовал Ерожин.

– Я уже там был. Обещают к часу дня выдать. Самолет у меня в четырнадцать десять.

– Жду.

Ерожин положил трубку и улыбнулся. Ему и раньше Тимофей Волков был симпатичен. И сейчас майор не подвел. Приятно иметь дело с умными мужиками. Петр Григорьевич легко прощал женщинам отсутствие прыткости мысли, особенно если их внешность этот недостаток компенсировала, но безбашенных мужчин презирал и опасался. «Против тупости даже лом не поможет», – говорил он в таких случаях.

В одиннадцать его вызвал Еремин и уже на пороге встретил вопросом о деле Колесникова.

– Работаю, Афанасий Борисович. Обещаю доложить в конце недели.

– А быстрее? – нажимал заместитель начальника Управления.

– Смогу – доложу раньше, – ответил Ерожин.

– Постарайся.

– Так точно, Афанасий Борисович.