(Не)строго бизнес

Один из белых халатов отошел в сторону, освободив обзор на обтянутое клеёнкой сиденье, на котором обхватив себя руками, сжалась хрупкая женская фигурка. Сердце дергается, рухнув в пятки, клокочущий бессильный рык застревает в онемевшем горле.

Я шагаю к ней, почерневшим взглядом осматривая внешние повреждения. А их до хрена. Слишком много, чтобы не свихнуться от жалящих подозрений. Разорванное, обвисшее лоскутками офисное платье, пиджак с чужого плеча, запястья с чернеющими отпечатками наручников и мужских пальцев. Эмилия меня не видит, не замечает ничего вокруг, смотрит вниз, на свои покрытые синяками и ссадинами колени, поджав под кресло босые ноги с травмированными ступнями. Спутанные волосы скрывают от меня ее лицо. Я подхожу вплотную и присаживаюсь на корточки, подыхая от давящей боли в груди и раздирающего на ошметки страха.

– Эми, – зову я сипло. Она узнает мой голос. Знаю, что узнает. Ее реакция, как очередной выстрел в сердце. Эмилия вздрагивает, сдавленно стонет, натягивается, как струна и, ссутулившись, сжимается еще сильнее, упирается лопатками в спинку кресла, словно пытаясь слиться с ним, исчезнуть.

Кровь ударяет в голову, бьет по мозгам, заставляя шипеть от ярости. До хруста сжимаю кулаки, чувствуя, как лопаются засохшие ранки на сбитых костяшках. Только физическая боль удерживает мое сознание цельным, не дает поддаться безумному порыву – рвать на части всех, кто причинил боль моей девочке. Сначала она.

Расслабив пальцы, я осторожно касаюсь ее волос. Отпрянув, Эмили испуганно всхлипывает и мотает головой.

– Эм, я ничего тебе не сделаю. Не надо меня бояться, – тихо уговариваю я, убирая спутанные пряди с ее лица, и обхватив его ладонями, поднимаю выше, вынуждая посмотреть на меня. – Я увезу тебя отсюда, девочка. – Она жмурится, дрожа всем телом, но больше не пытается увернуться от моих рук. Рокочущий хрип вырывается из горла, когда я фиксирую фиолетовый синяк на опухшей щеке и разбитые губы. Эмилия открывает мокрые ресницы, и отрешенность ее затравленного взгляда препарирует меня наживую. Мир сужается до диаметра черных обсидианов, в которых застыло беспомощное отчаяние. Глухо зарычав, я сталкиваю нас лбами, перебирая пальцами темные волосы.

Она пахнет бензином и спиртом, которым врачи обрабатывали царапины и ссадины на ее теле. Она пахнет агонией и болью. Ее рваное частое дыхание, и мое – тяжёлое до головокружения.

– Эм, ты все мне можешь сказать, – бормочу я, мягко поглаживая ее скулы дрожащими пальцами.