Юнкер

 — Не мое это дело… Так ты, получается, и отца своего не знаешь?

— Как его не знать, скотину этакую. — Богдан насупился. — Нагуляла меня маменька, да и померла через год. А он и не навестил ни разу. Сто рублей только выслал на похороны, говорят — и все. В рожу бы ему плюнул поганую, да не успел: мне и пяти лет не было, как батяню самого пьяного медведь на охоте задрал.

Одаренного дворянина? Медведь?

— Видать, сильно пьяный был, — вздохнул я. — Грустная история.

— Уж какая есть. — Богдан пожал плечами. — А как по мне — туда ему самая и дорога. Я и сам проживу, а его сейчас черти в аду вилами тычут в жо…

Договорить Богдан не успел. Захлопнул рот, пулей махнул через четыре ступеньки разом, подхватил швабру и принялся яростно натирать лестницу. Я на всякий случай последовал его примеру — и не зря: снизу уже доносились шаги, а через несколько мгновений к нам поднялся старшекурсник в офицерской портупее.

— Работаете, молодые? — походя поинтересовался он. — Похвально, похвально… Труд — величайшая добродетель, способная превратить в отчетливого юнкера даже сугубейшего зверя.

— Вот козел… — пробормотал я, когда шаги старшекурсника стихли на лестнице.

— Это нормально. — Богдан рассмеялся и снова отложил швабру. — Меня еще в кадетском предупреждали, что во Владимирском цук похлеще, чем в кавалерийских училищах в свое время.

— Цук! — Богдан вытянул вперед полусогнутые руки и взмахнул, будто щелкая невидимыми поводьями. — Традиции славной пехотной школы.

Да, что-то такое про местные обычаи я уже слышал. А Богдан, похоже, знал о них немногим меньше матерого старшекурсника.

— Понятно, — улыбнулся я. — Так если ты такой умный — чего ж на швабры загремел? Да еще и в первый же день.

— Ну, во-первых — тебя выручить. А то больно нехорошо вышло. — Богдан подхватил со ступеньки ведро. — А во-вторых — присмотреться, что где и кто есть кто. Сейчас мы с тобой при деле, а остальных старшие до отбоя цукать будут.

— Ужин пропустим… — тоскливо вздохнул я.

— Нехай! — Богдан махнул рукой. — Потом чего выпросим. Богданушка тощий, Богданушку поварихи всегда жалеют. Как говорят у нас в Одессе: держись подальше от начальства — и поближе к кухне.

— В общем, со мной не пропадешь, Горчаков. — Богдан протянул мне швабру. — Пойдем каземат намывать. Ставлю месячное жалование, сейчас там такое творится — бока надорвешь.

Я не стал спорить.