Девятный Спас

Не позовешь кушать — сам не попросит…

— Мой сын что… малоумен? — Зеркалов взял старосту за плечи, спрашивал же шёпотом. — Головой хвор?

Перед глазами у Автонома расплывались и лопались круги, то чёрные, то белые. Нет, не могло быть, чтоб мальчик народился дурачком блаженным!

— Погодь! Ты же писал, учителя к нему ходят?

— Ходили… Сначала дьячок. Бился-бился, а Петруша ни гу-гу, ни полсловечка. Розгой-то его, как других, нельзя, ты это строго заказал. А без розги как спросишь? Я дьячку говорю: долдонь своё. Он всю науку честно зачёл — и азбуку, и псалтирь, и цифирь. — Минька торопился оправдаться, побольше сказать, пока барин слушает. — В Москву я поехал, бурсака учёного добыл. По два рубли платил, на всём готовом. Тоже усердный попался. И про заморские страны чёл, и про звёзды на небе, и про божественное. Бывало, зайду — так-то складно, заслушаешься. А барич сидит, пальцем по столу водит или в окно глядит. Слышит ли, нет ли, — не поймешь…

— Почему о том не отписывал? — с трудом выдавливая слова, перебил Зеркалов старостино лепетание.

— Страшился, осерчаешь…

Двумя руками, не помня себя, Автоном схватил Миньку за жилистое горло, стал бить головой о придверок: на! на! на! Опомнился, лишь когда вспомнил о сыне. Но поздно.

Весь косяк был в красных брызгах, глаза у Миньки закатились под лоб, и стоило Зеркалову разжать пальцы, как тело грузно увалилось ничком.

— Не гляди, Петруша! — в ужасе воскликнул Автоном Львович. — Он плохой! Поделом ему! А на тебя я нисколько не гневен!

Далее же случилось такое, отчего родитель обмер.

Петруша не явил ни страха, ни смятения. Напротив, в его удивительных глазах впервые мелькнуло нечто живое, похожее на любопытство.

Мальчуган опустился на коленки возле трупа, обмакнул палец в зияющую на затылке рану и вывел на свежеструганном сосновом полу затейливый росчерк. Получилось красиво: алое на золотистом.

И зарыдал Автоном Львович, и прижал к себе щуплое тельце своего горемычного отпрыска. Стал целовать теплую макушку, гладить худенькую шейку. Казалось, весь мир сейчас раздавил бы, как коровью лепеху, ради одного волоска на родном темечке.

Внизу, под крыльцом, тряслись дворовые — мужик, три бабы.

— Он хоть говорит? — спросил Зеркалов мужика. — Слова понимает?

— Говорит, батюшка, говорит! Только редко, непонятно. Будто не с нами.

Вытирая слёзы, Автоном бормотал: «Ехидны, аспиды, упустили сироту».

Яростным пинком сшиб мертвеца с лестницы. Тело тяжело покатилось по крутым деревянным ступеням.